Метель

Виктор почему-то всю сознательную жизнь думал, что к тридцатнику у него точно будет все, о чем положено мечтать на его месте. Он должен жениться на какой-нибудь актрисе, фотомодели, фигуристке с красивым звучным именем, типа Изабеллы, Анны-Марии или Пенелопы, и ни в коем случае не бегать от нее налево к какой-нибудь фигуристке, фотомодели или актрисе. Разве что к официантке из японского ресторанчика на второй улице от канала Грибоедова - прямо до дома с покатой зеленой крышей и налево. Что делать, если у Никифорова страсть ко всему японскому, а у девочки - шикарная белая кожа, пахнущая лимонной мятой? Но это все, разумеется, было бы несерьезно - Виктор любил бы жену, как собственную Родину. Что еще положено иметь великому фигуристу России к началу четвертого десятка? Шикарные квартиры в Москве и Питере у Никифорова уже есть. Всевозможные новшества техники - тоже. Любящие фанаты - галочка. Внешность - галочка. Посаженное дерево - пусть будет, все-таки Виктор налоги платит, может, среди чужих пенсий, исправно работающих лифтов и раздолбанных дорог затесался хоть один тополь. Кстати, на тополиный пух у Никифорова аллергия. Сына с женой Пенелопой-Анной-Марией-Изабеллой они бы точно родили. А может, и двух. Сразу, чтобы не было вопросов. Вот шуму-то будет в прессе. Дача - обязательно. У какого русского человека не бывает дачи? Загородный дом с камином, который очень нравился бы его собаке. Не забыть бы про иномарку. Может, тоже японскую? Тойота, например, - хороший вариант для тех, кому ехать в шикарный особняк под Санкт-Петербургом по трассе, ведущей в Выборг. У Никифорова еще вся жизнь впереди - от рождения сыновей и вплоть до самой пенсии. После шестидесяти к нему будут ходить журналисты и задавать всякие вопросы о его прошлых достижениях. Он обязательно наденет на шею все свои медали; проворная корреспондентка будет порхать по его апартаментам и сгребать в кучу кубки и фигурки, пахнущие регалиями и валокордином, чтобы они всенепременно попали в кадр. У девчонки с телевидения будут подтянутая задница, узкие бедра и зеленые-зеленые глаза с хороводом светлячков по кромке зрачка. Просто так, для контраста. И светлые волосы, небрежно собранные на затылке в торчащий в разные стороны хвост. Вопросы у нее будут каверзные, заданные в лоб с напускной серьезностью. Самым дерьмовым будет тот, что прозвучит уже после того, как выключат камеры: "Может, сходим поесть суши? Любите японскую кухню?". Сейчас Виктору двадцать восемь, и он смотрит в упор на Плисецкого, у которого что ни взгляд - то ржавый гвоздь Никифорову прямо в переносицу. Где уж тут искать жену и шататься по ресторанам на второй улице от канала Грибоедова, если под крепко сжатыми пальцами - худые подрагивающие плечи, а перед лицом едва ли не искры летают, как светлячки? Зеленые. Где тут думать о заднице несуществующей журналистки, если фигура Юрия уже давно побила все рекорды по красоте и гибкости, да и вообще - сплошной космос, причем персонально викторовский? Юра уж точно не Изабелла и не Пенелопа. Юра - это Юра. Пинок под зад всем мечтам и вышколенным стереотипам о счастливой мужской жизни. Фингал под глазом у гетеросексуальной ориентации Никифорова. Красота, которую впору обмотать вокруг шеи и сигануть с моста - ее столько, что ко дну пойдешь со свистом. Плисецкий - непроставленная галочка в идеальном списке, ведущем к счастливой пенсии и интервью. Непосаженное дерево, прореха в планах, фраза "я ненавижу тополя и не плачу на них налоги" у Виктора на лбу. Разбитая в асфальтовую крошку дорога на трассе Санкт-Петербург-Выборг. Знак "кирпич" на пути в светлое будущее. "Вам, Никифоров, не сюда, ищите объезд". И Виктору бы спросить, как же без него проживут Пенелопа, Анна-Мария или Изабелла; как же японочка из ресторанчика с ароматом лимонной мяты на коже; как будет обходиться его собака без коттеджа в пригороде, но на языке вертится только одно: "Господи, какие же у тебя шикарные глаза, Юра".