Метель

"In 24 hours they'll be Laying flowers On my life, it's over tonight" Что-то внутри - теплое, острогранное, крепкое, как алмаз, подвижное, как свечное пламя - не дает вдохнуть. Через 24 часа перекрестки станут простой дорожной пылью, лед растает, метель прекратится, будто ее никогда и не было. Сутки на то, чтобы осознать, понять, принять, рухнуть на камни и стать чертовым горизонтом между океаном и бесконечной Вселенной. Почему самое прекрасное всегда заканчивается так быстро? Почему то, что хочется держать в ладонях вечность, тает с каждым трепетным движением секундной стрелки? Виктор сам себе напоминает глупую героиню Эдгара По, чья голова была отрублена стрелкой часов. Ладно, Эдгар По писал всякие дивные ужасы о птицах и могилах, но они-то в своем самом красивом и чувственном спорте чем провинились? Юри трясет, как в лихорадке, перед последним выступлением в его карьере, и Никифорову до кровавых борозд вдоль каждой кости хочется хоть как-то его успокоить. А как тут успокоишь, если, даже обнимая Кацуки, Виктор слышит, как секундная стрелка-стерва в наручных часах с потрескиванием выпиливает себе путь? Он прекрасно знает, что сейчас у Юри в голове. Колокола и хлопки птичьих крыльев из страшилок. Как только музыка замолкнет, а он завершит программу, все разлетится стеклами калейдоскопа. Его будут заваливать цветами, а Юри будет видеть лишь, как бутоны разбивают головы об лед. Все будут смеяться и плакать от счастья - не на гроб же, в конце концов, цветы бросают, а у Кацуки в мыслях будет крутиться обратное: "может, и на гроб, кто знает". Заканчивать спортивную карьеру - все равно, что отгрызать себе руку. Убежать сможешь, но инвалидом останешься, как ни крути и ни поверни. Глупо-то как, а, Господи? Ну по-идиотски же все получается. Никифоров смотрит на Кацуки так, как глядят на человека, которому только что в белом стерильном кабинетике сообщили, что жить осталось всего на две сигаретные затяжки и неторопливую чашечку чая. А Юри даже не курит, вот ведь какая насмешка. 20 часов. Виктор прячет глаза, злится, смотрит, как дышит во сне его ученик и вспоминает обещание Плисецкому подарить лучший дебют. Да уж, Юра, у тебя точно будет самое крутое выступление во взрослой лиге, такого даже у Никифорова никогда не было. 20 часов - и одна птица вылетит из клетки, расправив платиновые крылья, а вторая рухнет в адские чертоги. Юра Плисецкий - Виктор уверен - даже вполовину не знает, какой силой обладает, и насколько его красота тяжелая ноша для других. Во всяком случае, для таких, как Виктор. Потому что Юра выжигает к чертям глазную радужку, едва попадая в поле зрения. И Никифорову бы на него никогда не смотреть больше (Господи, ну пожалуйста, неужели так сложно), только взгляд не отвести, будто глаза можно заковать в кандалы. Да, Плисецкий, у тебя получилось, наверное, впервые в истории. Тебя можно выставлять в музее пыток - как самое страшное орудие для одного единственного грешника. Виктор смотрит в панорамное окно отеля и не может перестать слышать часы. Все стрелки Барселоны с шуршанием, с каким танк едет по полю боя (а заодно и по войску, ломая кости и вырывая их из суставов), выпиливают дорогу к дню, когда все закончится. 18 часов. 13 часов. Перед рассветом невыносимо темно. Никифоров берет Юри за руку и пугается, насколько она холодная - лезвия коньков теплее. Кацуки как-то вымученно улыбается, и эта улыбка кусает изнутри бешеной собакой. Ты виноват ты виноват виноват виноват, черт тебя дери! Виктору хочется подойти к Кацуки и сказать что-нибудь вроде: "Боже мой, Юри, не надо мне никакого золота, черт с ним, с этим золотом, у меня вообще такие гонорары, что я вам с Плисецким всю Барселону этим тупым металлом засыплю, может, ну ее, медаль эту?", но, как в самых ужасных историях Эдгара По, получается только: "И почему у тебя до сих пор не было золота?". 8 часов. Юри хочет еще потренироваться, поразминаться, а Виктор - сигануть с какой-нибудь испанской высотки. 1 час. Никифоров ловит за плечо Плисецкого в коридоре и, вопреки ожиданиям, не осыпается горсткой пепла за самое страшное преступление, а только давится собственным сердцем, притягивая Юру к себе. Крик метели в голове превращается в вой. Виктору смешно - впервые в истории (а может, и снова) приговоренный к казни цепляется за гильотину и целует острое лезвие, раздирая губы в кровь. Жалко, что про него в учебниках не напишут. Стрелка царапает циферблат, выжигает запястье. Плисецкого Никифоров отпускает и чувствует, будто только что снял с редкой птицы силки. Кому-то взлетать, кому-то - падать. Что вверх, что вниз - ощущения непередаваемые. Когда летишь с моста, можно ради забавы подумать, что взлетаешь. Больно так взлетаешь. Так, что кости крошатся. три два один Юри замирает в центре катка, толпа воет и рыдает, Кацуки смотрит на лед и не может сдвинуться с места, будто крылья вмерзли в застывшую воду - не отпускает, цепляет, удерживает за лодыжки. Господи, ну пожалуйста, неужели так сложно? Не все, кто летит с моста, разбиваются насмерть. Похоже, кто-то все-таки умудряется взлететь. Только об этом тоже не напишут в учебнике по истории. Плисецкий лишь на одних бешенстве и ярости мог бы откатать все программы Гран-при вместе взятые без перерыва со всеми четверными прыжками и мировыми рекордами. Викторовская гильотина сейчас сияет так, что сам с удовольствием подставишь под нее шею. Виктор обнимает Кацуки, серебряная медаль больно вжимается ему в ребра, придавленная телом Юри. Еще один год - не такая уж плохая идея. Отсрочка. Поблажка. Красная строка. Плисецкий только молча улыбается. Метель в голове Виктора больше не кричит, не стонет в агонии. А наручные часы останавливаются на отметке 23:48.