Метель

"Пока в облака из стали Бросали фразы-ножи, Мы снова себя теряли Над пропастью во лжи" Рождественская ночь должна дарить волшебство, исполнять желания, заставлять верить в сказки, которые на самом деле случаются с кем угодно, только не с тобой. Рождественская ночь - джокер в рукаве мироздания, в то время как ты сидишь за столом, сжимая в руках жалкую пару троек. Над головой загорается путеводная звезда, но ты в этот момент, увы, смотришь под ноги, и, вместо даров, перед глазами - лишь колючий песок пустынь. У Виктора за плечами - двадцать восемь лет бесконечной пропасти, в которую неизменно падают все, кто ему дорог. Ложь цветет в его глазах васильковым полем, одуряюще приятно пахнет Kenzo у ключиц, льется отблесками металла, теряясь в волосах. Весь Никифоров - очень красивая ложь. Подойди, сделай шаг, обними за шею - получи самый незабываемый в своей жизни полет с высоты собственных надежд. Прыжок веры, совершенный в момент, когда боги отвернулись глянуть на свое отражение. И ты уже лежишь на камнях со сломанными шейными позвонками и крошевом вместо ребер. В ночь, когда должны свершаться чудеса, кто-то неизменно кидается в пропасть, раскидывая руки в стороны и веря, что внизу окажется что-то, кроме разверзнутой пасти. У Никифорова в гостиной тихо, как в церкви. Даже все часы в доме электронные, чтобы не было слышно, как время, и так сыгравшее с Виктором злую шутку, выбросив шесть и шесть в игре в кости, хрипло сыпет песок в ладони. Шесть и шесть - ровно двенадцать. Ты опоздал на двенадцать лет, а кажется, что на двенадцать чертовых столетий, двенадцать планет, двенадцать жизней, которых даже у кошек меньше. Юра спит на диване, как обычно, вывернувшись так, как, казалось бы, не уснет ни одно живое существо. Сползшая с одного плеча растянутая футболка, пряди волос на подушке, запястья в один обхват пальцев. Виктор проклинает себя - дополнительный раз к общему проклятью - за то, что постоянно выбирает черное постельное белье, потому что Плисецкий на нем выглядит, как узор мороза по ночному окну, как чертов осколок платины, как самое поэтичное, что вообще может прийти в голову в три часа ночи, когда перед тобой, будто поломавшись в двенадцати местах, лежит твоя гребаная мечта. Оставить его ночевать в их с Юри питерской квартире было идеей под стать всему, что уже успел сотворить Виктор за последний год. Святая рождественская ночь, исполняющая желания. Кто бы спустился прямо по небесной лестнице и дал бы сейчас закуривающему третью сигарету подряд Виктору чем-нибудь тяжелым так, чтобы воздух последний вышибло из горящих легких. Утром просыпаться, утром идти с Юри на пробежку по мостам Санкт-Петербурга, утром поить чертыхающегося Плисецкого кофе, утром подыхать от привкуса сигаретного пепла на языке и снова видеть эти тонкие губы в ухмылке. Утром все чудеса становятся парой троек в руках около пустого стола для игры в покер. Виктор не помнит, когда поставил на кон свою идеальную жизнь, проиграв ее в пух и прах тому, кто опоздал к раздаче карт на двенадцать лет. В спальне под руками Юри - холодные и неизменно черные простыни. В его голове: мысли о новой программе, новых соревнованиях, новом абзаце длиной ровно в год. Никифоров же заламывает ледяные пальцы, давясь сигаретным дымом и глядя в нелепо прозрачное, вымытое накануне чистюлей-Кацуки окно в гостиной. Хочется выть до хрипоты и разодранных легких. Можно ли назвать богохульством то, что приговоренный к смерти посылает бога к черту за секунду до казни? Виктор плохо помнит расстояние от окна до дивана, зато хорошо помнит, как обжигает кожа Плисецкого, когда он убирает кончиками пальцев волосы с его лица. проклятье смертные грехи, поставленные на повтор в проигрывателе метель, застывшая инеем на проводах прыжок веры в тот момент, когда боги отвернулись от тебя Виктор задыхается на третьем поцелуе, но хочет, чтобы их было ровно двенадцать. Так целуют лишь тех, кого нельзя. Н Е Л Ь З Я Виктор задыхается на третьем поцелуе, а Юра просыпается на втором, сразу кусая губы. Кто бы ожидал, что поцелуй с Плисецким не будет с привкусом крови? Металл, которым бы Никифорову голову отрубить, растекается на языке, заполняет легкие. - Юра... Н Е Л Ь З Я Плисецкого хочется целовать до собственной немоты и разодранных легких. Юра обнимает Виктора за шею, тянет на себя с силой, которой в нем просто не может быть. Никифоров сходит с ума, чувствуя, что сердце сейчас выжжет с обратной стороны ребер клеймо, которое уже ничем и никогда не свести. В голове - пропасть, океан, ветер в пустыне, зенитное солнце и смеющийся джокер в рукаве мироздания. Если где-то в это Рождество и загорелась путеводная звезда, она точно указала путь над пропастью. - Господи, Юра... Над пропастью во лжи.