мин юнги
14 декабря 2016 г., 23:00
«где мы не увлеченные ролью в дурацких костюмах со скованной грацией от бульварного прячемся шума в обшарпанных декорациях»
Хосок в последнее время видится с Намджуном и Джином только в университете, и то нечасто — разные факультеты всё-таки. Они оба учатся на журфаке. Хосок сначала тоже хотел поступать туда, но филологический все-таки был ближе. И на журфак его не приняли бы — все из-за этих дурацких чисел. У них, видите ли, есть кто-то с единицей, кто не желает встречать потенциального соулмейта. "У него один, а у меня триста шестьдесят четыре, но меня почему-то это волнует меньше, чем их всех", — долго возмущался Хосок.
Джин и Намджун отдаляются от него все больше, и Хосок каждой клеткой тела и фиброй души чувствует это — они будто продолжают существовать, но в каком-то своём, параллельном мире, куда Хосоку путь закрыт.
— Джин-хён! — зовет Хосок. Джин не замечает его — он увлечен чтением какого-то журнала. — Джин-хён!
— Хосок-а, — удивляется он, приподнимая брови, — привет.
Самое банальное из всех приветствий, приторный разговор, до тошноты скучный и предсказуемый, представляющий собой полное олицетворение бездуховности и притворства. Хосок не понимает, всегда ли Джин был таким. Нет, Хосок помнит, что не всегда. Он не мог быть так слеп. Но сейчас старший больше всего напоминает блестящую ёлочную игрушку, посыпанную блёстками — ослепительно красивую настолько же, насколько пустую. Хосок чувствует разочарование и сожаление. Обидно, что Джин стал пустышкой. Или же он притворяется, как все вокруг.
— Отдыхай побольше, Хосок-а. И заходите к нам с Тэхёном. Обязательно заходите. Мы недавно сделали с Намджуном-а ремонт, буквально неделю назад. Нет, две недели. Или полторы. Ой, а что ты читаешь, Хосок-а? Читал ли я? Вроде бы нет ... Редко вижу тебя, Хосок-а. Надо видеться чаще. Да? И спи больше. Ты бледный. А какой свитер! Мне нравится, знаешь. Где купил? Надо вместе сходить. Как насчет этих выходных?
Вереница вопросов и сразу же следующих за ними ответов. Начинает болеть голова.
— Рад был встретиться, Джин-хён, — сдавленно улыбается Хосок и обнимает хёна. От того пахнет дорогими духами. От него постоянно пахнет каким-то дорогим парфюмом, причем все время разным.
Невольно вспоминаются дни, проведённые вместе, но кажется, что было это в другой жизни и с другими людьми. Вспоминаются ночёвки на крыше загородного дома, разлитый на одеяло горячий кофе, кричащий Джин, смешной Намджун, который тогда не очень удачно покрасился, еще маленький Тэхён (он им тогда таким казался) и он, Хосок, вроде бы такой же. Ничего не изменилось только с ним.
Их будто размагнитили. Из лучших друзей в незнакомцев, здоровающихся через раз. И самое страшное — Хосок чувствует, что ему отчасти все равно.
Надо встретиться с Намджуном. Хосок внезапно понимает, что ему очень хочется с ним поговорить. Их полуночные беседы для него раньше были кислородом, не дающим задохнуться.
Джин растворяется в толпе, словно сахарный кубик в стакане чая. Хосок понимает, что и заметить не успел, как потерял близких людей. Будто что-то со звоном треснуло. Хрупкое, ценное, не поддающееся восстановлению и реставрации.
***
В бумажных книгах есть своя магия и то очарование, которого нет ни в чём другом. Электронные книги утратили это полностью — они, несомненно, удобны, но удобность эта поглотила атмосферу и эстетическое удовольствие, которые даруют нам бумажные книги — с блестящими и матовыми обложками, шершавыми тонкими листами и особенным ароматом, едва уловимым. Хосок целыми днями читает, практически не выходя из комнаты. Тэхён вновь беспокоится за него (Хосок утверждает, что для него беспокойство за кого-то — не больше, чем просто дурная паразитирующая привычка, от которой он никак не может избавиться), он заходит к нему каждые полчаса, спрашивая, не нужно ли тому что-нибудь, приносит кофе, ровно на треть разведенный молоком, тоже как Хосок любит. Но старший не особо радуется всему этому. В его взгляде, уставшем и свинцово-тяжёлом, по-прежнему раздражение и одна только просьба - "исчезни". — Тэхён-а, я по-хорошему прошу ... А голос слабый, сдавленный, вымученный. — Не становись затворником, я тебя прошу, еще немного, и ты разучишься разговаривать с людьми! — восклицает отчаянно младший, и непонятно — с иронией или без. Наверное всё-таки с ней. — Отстань, а, — Хосок кладёт в книгу закладку и отодвигает ее на другой конец стола. Его отвлекли. Невозможно читать, когда тебя постоянно отвлекают. Он вообще считает, что невозможно ничего делать по-настоящему, полностью не погружаясь в это, будто во всей галактике, во всей вселенной ничего больше и не существует. — Извини, хён, — признает свою вину Тэхён. — Я понимаю, что это просто очередной период в твоей жизни, и ты ничего не можешь поделать с этим. Только прошу, не замыкайся в себе. Помни, что у тебя есть я. Всегда помни. — Я помню, — мерцает улыбкой Хосок. В этом диалоге — вся суть их отношений с Тэхёном. — Извини и ты меня, я бываю груб, но никак не могу с собой совладать. Тэхён смотрит на хёна. Тёмно-багровые синяки под глазами, уставший взгляд тёмных как смоль глаз, и заметно, что каждый вздох дается ему с трудом — с неимоверным трудом. Тэхёну хочется открыть рот и прочитать получасовую лекцию о здоровье и о том, что о нём нужно помнить и заботиться. Но Тэхён находит в себе силы этого не делать. Будто какая-то ниточка внутри оборвалась. И от нее ничего не зависело, фатального ничего не случилось, но приятного, в общем-то, мало. — Ты всё-таки идешь, хён? Я пришёл спросить насчёт этого. Ему и самому уже неловко. — Точно. Хосок совсем забыл, признаться честно. Ему не хотелось идти, у него не было ни малейшего желания, если быть еще честнее. Ему хотелось закричать, чтобы все услышали, разорвать к черту эти билеты. — Я пойду.***
Хосок редко заходил в комнату к Тэхёну. Тот всегда закрывал к себе дверь, неважно, внутри он был или уходил куда-то — и Хосоку не особо хотелось лезть к нему. Если Тэхён не хочет, значит не надо. Однажды Хосок случайно заглянул в комнату к Тэхёну, и первым, на что упал его взгляд, была довольно неприметная вещь — небольшая черно-белая фотография в тонкой деревянной застекленной рамке. Хосок точно не увидел, кто был на фото, он успел только заметить, что там было двое — и ему показалось, что одним из них был сам Тэхён. Но он не был уверен. От фотографии веяло теплом и холодом одновременно — каким-то пугающим магнетизмом, от которого руки и взгляд леденеют. Хосоку хотелось тайком заглянуть в комнату снова и забрать эту фотографию, смотреть на нее ночью с фонариком, укрывшись одеялом. Он даже толком не видел, кто был на фото.***
Зал полупустой. Хосок нервно оглядывается, будто выискивая преследователей. Тэхён был на седьмом небе от счастья, когда Хосок согласился пойти. Хосоку было немного неловко — он всего лишь сделал небольшое одолжение, да и делать ему в тот день было особо нечего, а Тэхён радуется, как ребенок, которому купили сладость в награду за хорошее поведение. В такие моменты Хосок чувствует себя последней сволочью. Он не достоин такого человека, как Тэхён. Тэхён действительно сияет слишком ярко. — Никогда не был на подобных концертах. Даже не представляю, что будет. — Да ну? — удивляется Тэхён. Удивляется искренне. Хосок неожиданно понимает, что тот никогда не притворялся. Тэхён такой, какой он есть. — Я частенько хожу. И Юнги я уже слышал. Мы даже знакомы немного. Сложный он человек. Если бы я не знал кто он, то никогда бы не подумал, что пианист. — В каком смысле сложный? — Хочешь я вас познакомлю? Я, правда, и сам с ним не то чтобы ... — Честно — не особо хочу, — Хосок вертит в руках телефон и билет. — Не горю желанием заводить новые знакомства. Мне бы со старыми разобраться. — Хён? Опять это "хён" и щенячьи глаза. — Забей, Тэхён-а, — натянуто улыбается Хосок и поправляет волосы Тэхёна. — Расчешись лучше. Зал маленький — от силы человек на тридцать-сорок. Довольно уютный, болотно-зеленый, он будто хранил в себе атмосферу эпохи ренессанса. Мин Юнги оказался вовсе не таким, каким рисовало его воображение Хосока. Худощавый невысокий парень с тёмными волосами, прокуренным голосом, немного шепелявым, ослепительной кожей цвета слоновой кости, надменным выражением лица и взглядом человека, полностью уверенного в собственном превосходстве над другими людьми. От него веяло холодом — холодом, пробирающим до костей. Но он был красив. Это Хосок заметил сразу. Особенно красивы были его руки, смотревшиеся на клавишах крайне эстетично. Хоть картину пиши, думал Хосок. Но Юнги казался слишком отстранённым от музыки, будто бы делал одолжение — и в этом Хосок невольно узнал себя. Тэхён сидел рядом с Хосоком и завороженно слушал музыку, слегка приоткрыв рот. Хосок иногда даже завидовал младшему. Ему с каждый днём становится все труднее и труднее восхищаться — будто часть мозга, отвечающая за это, перестала функционировать. Какое-то внутреннее отмирание.***
Тэхён сказал подождать его несколько минут, пока он сбегает поздороваться с Чимином, тем самым одноклассником, брат которого и был знаком с Юнги. Хосок стоял возле служебного входа, невольно ежась от ветра. Он уже сто раз пожалел, что надел легкий плащ, а не пальто. Ему кажется удивительным, что он еще не слег с тяжелейшей пневмонией. Здоровье у него всё-таки ни к черту, особенно в последнее время, когда времени на сон не остается вообще — а когда оно есть, то нет желания. Сны снятся дурацкие, и Хосок даже не может толком уснуть, а наутро голова болит так, что не хочется жить. Он закидывается обезболивающим, которое всегда с собой, но, кажется, чем больше он пьет, тем меньше оно ему помогает, и пить он продолжает только потому, что так спокойнее. После таблеток всегда тише на душе. Волшебное свойство. Постепенно привыкаешь и к непрекращающейся пульсирующей головной боли, и к астматическим приступам, и к вечному кашлю, и к Тэхёну, который никогда не моет посуду. Хосоку кажется, что это его удел — привыкать. Незаметно это вытекло в своеобразную философию привыкания, как он сам это назвал — свыкаться со всем дерьмом, которым продолжает испытывать его жизнь. Когда отец ушёл из семьи, а мама неумело врала, что он уехал в долгую командировку, хотелось выть. Хосоку было десять лет, а отца он любил, очень любил. Но он привык. Привык, что в их семье теперь только он, мать и сестра. И даже странно было вспоминать о том, что с ними жил еще и отец. И Хосок ненавидел себя за то, что привык жить без него, но в то же время ощущал эту беспомощностью, сделать с которой ничего не мог — в нём будто запустили необратимый процесс. Чувства притупляются, и будто нервных окончаний становится всё меньше. — Не будет закурить? Голос выводит Хосока из состояния транса. — Мин Юнги?
