книжный
27 декабря 2016 г., 16:17
Тэхён вяло кивает Хосоку и на ватных ногах плетется на кухню варить кофе. На нём мятая свободная футболка, которая немного ему велика. Терпкий аромат кофейных зерен растворяется в воздухе теплом, исходящим словно от самого солнца. Хосок просит Тэхёна открыть окна, потому что воздух слишком насыщенный, чтобы дышать свободно. Тот приоткрывает створку, и кухня заполняется свежим воздухом, леденящим, на удивление кристально-чистым, ведь окна выходят на шумный проспект, дрожащий от концентрированных выхлопных газов.
— И на сколько ты приехал?
Тэхён ждал этого вопроса. Если раньше Хосок спрашивал на сколько он уходит, то теперь наоборот. Тэхён садится напротив и вдумчиво смотрит на Хосока своими большими карими глазами, будто пытаясь высмотреть там ответ на вопрос, им же заданный. Он по-детски держит лицо ладонями, слегка примяв щеки.
— Думаю, надолго. Но если в следующий раз уеду, то, наверное, навсегда.
— Это связано с отцом?
— Нет. Никак не связано.
Костяшки Тэхёна избиты в кровь, а глаза зарёванны до болезненной красноты полопавшихся от напряжения мелких сетчатых сосудов и капилляров, но Хосок не спрашивает ничего. Он ставит себя на место Тэхёна и понимает, что не хотел бы, чтобы его о чем-то спрашивали. И что бы ни происходило с ним, Тэхёна не переубедить даже под пытками.
— Ты же знаешь, что у нас ночевал Юнги? Правда, это было несколько неожиданно.
— Да. Он звонил мне утром. Спасибо, что не выгнал его вчера, — благодарит Тэхён.
— За кого ты меня держишь, Тэхён-а? — вспыльчиво восклицает Хосок. — И почему ты мне соврал насчёт того, что вы с Юнги почти не знакомы? Он сказал, что вы товарищи по несчастью. Я, правда, ничего толком не понял.
— Это было давно, забей, хён. Не думаю, что тебе будет интересно.
Тэхён заглядывает в шкаф, видимо, в поисках сладкого. Он одержим сладким, причем абсолютно всем, которое только на свете существует — мармелад, шоколад, желе, вафли, печенье, пирожные, торты. Намджун до сих пор дарит ему на Рождество и Новый год большие детские подарки — яркие цветные коробки, набитые сладким.
— У нас ничего нет. Можешь не искать.
Тэхён поникает головой и вздыхает совсем как ребенок — разочарованный и немного обиженный. Ему все тяжелее возвращаться сюда, в эту квартиру; каждый, раз, переступая ее порог, он чувствует отторжение, что здесь ему не рады. Хотя он знает, что Хосок за него по-настоящему переживает: как хён, как друг, почти что как брат. Но что-то с ними не так — они, наверное, были рождены, чтобы доставлять друг другу неудобства, как бы им ни хотелось обратного, будто их сердца находятся на разных полюсах. Хосок шумный, немного угловатый, но в то же время такой мягкий, с широкой ослепительной улыбкой и грустными выразительными глазами. Тэхён в глубине души всегда восхищался им — прежде всего его силой и стойкостью, этим стержнем внутри него, ни разу не треснувшим за все время. Но он не такой. Он бы отдал все, чтобы отпустить прошлое, но ему и отдавать-то нечего — вот в чем проблема. Ему всего девятнадцать, а в груди уже прожжена дыра.
Тэхён решает съехать, вот только пока не знает куда. Он смотрит на Хоби, и в сердце его предательски щемит — он хочет заставить его улыбнуться, но все, что он может — заставить волноваться, как за маленького ребенка, неразумного и безответственного. Тэхён потихоньку собирает вещи, пока Хосок в универе, потому что очень не хочет отвечать на лишние вопросы (хотя прекрасно понимает, что Хоби сейчас и спрашивать больше ничего не будет). Он пишет записку на будущее, потому что так легче. А то когда точно решит уезжать — расчувствуется, не сможет написать и останется. Тэхён сам про себя знает, что слабый и идет на поводу у всех — у людей и, прежде всего, у собственных чувств и слабостей, пусть даже бессмысленных и сиюминутных.
***
Хосок встретил Юнги через неделю в небольшом книжном возле станции метро. На нем было длинное черное пальто, поэтому узнал Хосок его не сразу — даже волосы он перекрасил в мятно-салатовый, свежий такой, словно частичка цветущей весны в этом увядающем осеннем круговороте. Очки в толстой коричневой роговой оправе закрывали почти все лицо, но Хосок увидел его руки — бледно-аристократические, изящные, аккуратные — и понял, что перед ним точно Юнги. — Не думал, что ты увлекаешься религиозной литературой. Юнги смотрит на него, будто вспоминая его имя. — Чон Хосок, — наконец произносит он и вытягивает шею. Впрочем, неудивительно. — Ты сменил имидж. Тебе идет, — осторожно замечает Хосок. — Знаю, — хмыкает тот. — Ты читал Евангелие, Чон Хосок? Хосок уже не реагирует на то, что Юнги постоянно зовёт его по имени. Он как Тэхён с его мягоньким и уютным "Хоби". — Честно, нет. — Ибо мало пользы человеку, если он обретет весь мир, но повредит душе своей, — выразительно цитирует Юнги, слегка наклонив голову к плечу. — Мне нравятся эти слова. Я бы даже написал их на деревянной дощечке, а ее прибил бы над своей кроватью. Как в детстве, знаешь. А ты что об этом думаешь, Хосок? Юнги вспомнил, как однажды, лет в десять, выскреб перочинным ножом на кривой маленькой дощечке какую-то цитату из книги, сейчас которую уже вспомнить не мог. Он прибил дощечку над своей маленькой кроватью в углу комнаты, но тетя, с которой он тогда жил, сломала дощечку и рассыпала ошметки древесины на кровать, пока Юнги был в школе. Тот, увидев это, заперся в комнате на полтора дня и отказывался выходить. Он бы и не выходил дальше, но дверь разломали, а Юнги вытащили силой и избили до потери сознания. Потом тетя позвонила в школу и сказала, что Юнги немного приболел, и именно тогда, когда она в соседней комнате разговаривала по телефону с классной руководительницей, он понял, что ненавидит ее. Он засыпал каждый вечер с мыслью о ее смерти и в то же время с ужасом от того, что происходит в его голове и сердце. Он водил маленькими пальчиками по багрово-сиреневым болезненным синякам и ссадинам, еще не зажившим, слегка нажимал на них, чтобы ощутить боль, потому что ему постоянно этого хотелось. Каждый раз, когда тетя била его, он щурился, но не защищался, потому что ему уже хотелось, чтобы его били. Его физическое тело жаждало этого. Он стал специально доводить тетю, чтобы та его била, а потом ночью сидел в ванне и смотрел на свои синяки — прекрасные, как ему тогда казалось. Но когда ему было двенадцать, тетя уехала в другой город, а его на воспитание забрал отец, которому было на сына плевать. Хосок почему-то не мог представить маленького Юнги, прибивающего дощечку рядом со своей кроватью. Он мог вообразить все что угодно, только не это. — Тяжело заполучить весь мир и остаться безгрешным. Точнее, невозможно. Вот что я думаю. — Многие люди, даже не пытаясь завладеть миром или хотя бы его частичкой, марают свою душу так, будто без этого прожить не могут. Я, например. У меня ничего нет, ни души, ни сердца. Я хотел бы стать другим, я даже пытался, мне так казалось, но я словно из камня высечен каким-то жестоким скульптором. Я пропащий человек, Чон Хосок, просто чтобы ты знал. Можешь игнорировать меня, Чон Хосок. Я сейчас даже понятия не имею, о чем говорю, но я точно знаю, что я пропащий. Хосок думает, что Юнги немного странный, но что-то в нём есть — такое, что хочется поставить на вечный повтор и слушать изо дня в день, как песню, от которой уже тошнит, но выключить ее не можешь. Хосоку кажется, что Юнги из таких людей, которые смеются, когда к их виску приставляют дуло пистолета. — Уверен, я не лучше. Все мы пропащие в каком-то смысле. — Да, но ты немного лучше, Хосок. Я вижу. — Разве музыка не помогает очистить душу? Особенно классическая. Мне всегда именно так казалось. Юнги задумывается на пару секунд, поправляя очки на переносице. — Мы стоим в книжном магазине и говорим о возвышенной бредятине, словно главные герои какого-то подросткового романа, где все такие молодые, но несчастные, — усмехается он, кладя книгу обратно на высокий стеллаж, — и знаешь, мне даже это нравится, хотя я ненавижу такие разговоры. С тобой уютно, Чон Хосок. — Ты как раз таки похож на человека, которому это нравится. — Думаешь? — вопросительно поднимает взгляд Юнги из-под очков, в которых, кажется, нулевые стекла. — Не знаю, комплимент это или нет, но спасибо. Они выходят из магазина и бредут непонятно куда — Юнги думал, что Хосок идет куда-то, а он с ним за компанию, и Хосок думал точно так же. — Как Тэхён? — Его нет дома. Он уехал где-то два дня назад. — А ты часто смотришь на холодильник, Чон Хосок? — О чем ты? Юнги не отвечает. Он достает сигарету, но почему-то не закуривает. — Я так и не сказал, почему тогда пришел ночевать к вам. Меня обокрали за день до этого. — Ты обратился в полицию? — Нет. Мне нет никакого дела до вещей. Просто я не мог ночевать в пустой квартире. Юнги вернулся к себе ночью около полуночи и обнаружил, что входная дверь немного приоткрыта. Он осторожно заглянул внутрь. В квартире был полный бардак — половину вещей каким-то образом вынесли, даже часть мебели, один из тайников с деньгами был вскрыт, подушки были разорваны, а по всей спальне валялись перья. "Какой-то бунтарский вор", подумал тогда Юнги. — Не боишься, что придут еще? — Не особо. Даже если и придут, наименее ценное, что есть в моей квартире — я сам. Хосок едва заметно улыбается над несмешной шуткой Юнги.***
Тэхён вышел из квартиры и услышал шаги на лестничной клетке. Он поднялся на этаж выше и спрятался. Это был Хосок, возвращавшийся домой. "Хорошо, что успел", проносится в голове у Тэхёна. Он заходил на пару минут, чтобы оставить записку. Хосок заходит в квартиру и щелкает ключами изнутри. Тэхён понимает, что больше никогда не окажется в этой квартире, и слезы предательски текут по щекам; он разрывается от желания сбежать отсюда навсегда и в то же время вернуться домой, броситься впервые за все время на Хосока, обнять так крепко, будто пытаясь задушить, рассказать обо всем, отчего на душе тяжело, но нет. Он пытается запретить себе. Тэхён сверху смотрит на дверь и думает о Хосоке, о том, что они так и не начали ценить эту дурацкую, бессмысленную, неловкую, но в то же время такую теплую и искреннюю заботу друг о друге. Он думает о том, что Хосок сейчас, наверное, открывает холодильник, чтобы достать замороженный ужин, видит записку, прикрепленную сломанным магнитом, и читает ее, сидя на холодном полу. Он не знает, какая у него будет реакция — он, наверное, не поверит, подумав, что это очередной всплеск эмоций у Тэхёна. Хосок точно верит, что Тэхён вернется, и от этого Тэхёну становится еще хреновее — он понимает, что не вернется больше, но вернуться ему хочется. Он, просидев на пыльном чердаке дома пару часов, выходит на улицу и бредет к автобусной остановке. Тяжелая сумка давит на плечо, натирая сквозь толстовку кожу до крови, но Тэхён не обращает на это внимания. Он слишком легко одет, потому что впопыхах забыл надеть куртку. Хосок, наверное, видит ее и смеется — куда это Тэхён мог навсегда уехать, не одевшись? На кладбище холоднее, чем в городе. Дорожки засыпаны грудами листьев. Тэхён садится на скамейку и смотрит в небо — темно-серое, такое чужое.
