самый несчастный в мире
28 декабря 2016 г., 15:32
Если один из соулмейтов умирает, то другой соулмейт забывает его, но только если он был знаком с ним. Если соулмейты никогда не встречались, то второй, соответственно, ничего не узнает. Большинство людей так и не встречает своих соулмейтов. Все, что может напомнить об умершем соулмейте его соулмейту, исчезает. К таким вещам относятся фотографии, сообщения и прочее. Также люди, видевшие их вместе, забывают об этом.
***
— И ты просто так уехал, даже не попрощавшись? Тэхён обернулся и увидел Юнги. На кладбище кроме них никого больше не было. Юнги, как бы странно это ни звучало, вписывался в эту обстановку идеально — только его волосы были слишком яркими и летними, что бросалось в глаза. Юнги кивком попросил Тэхёна подвинуться и сел рядом, поправляя пальто. В руках он держал мятый белоснежный платок, мокрый от слез, но глаза его были сухими, ничуть не заплаканными — Тэхён внимательно вглядывался в его лицо, но выражение его было абсолютно безразличным. — Почему ты здесь? Все еще преследуешь меня? — Просто не хочу, чтобы ты опять ввязался в какое-то дерьмо, с которым сам не сможешь разобраться, — Юнги пинает ногами листья, вздымая их в воздух. — Я был спокоен, пока ты был рядом. — И ты продолжишь бегать за мной, даже когда я уеду? — Посмотрим, — лениво отвечает Юнги, потягиваясь. — Ты даже одеться нормально не можешь. Кто в такую погоду ходит в одной толстовке? Тэхён смотрит на Юнги — тот одет как на Северный полюс. — Когда вы все поймете, что я не ребенок? — Тэхён соскакивает с лавочки. — Когда ты, наверное, перестанешь вести себя как ребенок и посвящать себя тому, что может сгубить тебя, разве нет? — повышает на йоту тон Юнги. — Нужно уметь отпускать людей, которые тянут тебя ко одну, ты еще не понял? — А тебе нужно научиться перестать навязывать свое тупое мнение! — И ты говоришь мне это после всего, что случилось? Если бы не я, ты бы был там же, где твой неразумный дружок, в лучшем случае. А мог бы сдохнуть в канаве, как бездомный пес, никому не нужный. Слова Юнги ранят за живое, и Тэхён едва сдерживается, чтобы не ударить его по лицу. Юнги начинал учиться на психолога, да и что-то такое у него в крови есть — он провоцирует, а потом смотрит за реакцией, как хищник за своей жертвой. — Я никогда не просил тебя лезть в мою жизнь, как бы благодарен я ни был тебе, хён. Ты слишком много берешь на себя. Посмотри — где ты сейчас? Даешь пару концертов в год, да еще и с таким лицом, что смотреть на тебя противно; живешь, как непонятно кто, едва не впроголодь. Еще и квартиру ограбили. — Я хотя бы не унижаюсь и не теряю чувство собственного достоинства. У каждого свои приоритеты и ценности. С тобой бесполезно спорить, Тэхён-а. Тэхён садится рядом с Юнги на скамейку снова. Он проводит пальцами по застиранной до полупрозрачности ткани рваных джинсов и ежится от холода. Юнги снимает с себя шарф и набрасывает его на младшего. — Когда ты в последний раз был у него? Имя они почему-то не произносят вслух уже очень давно, будто это какое-то табу. — На прошлой неделе. Пока что все без изменений. Он все еще в стационаре. — Бедный мальчик, — холодно произносит Юнги, глядя на чью-то одинокую могилу. Памятник был совсем старый, обшарпанный, видимо, никто не приходил сюда уже очень давно, несколько лет точно. — Знаешь, моя могила тоже будет такая заброшенная и никому не нужная. Никто на нее не будет приходить даже раз в десять лет. Все из-за моего дурацкого характера. Я даже не могу ни с кем подружиться. — За все время нашего знакомства ты ни разу не выглядел так, будто тебе хотелось с кем-то подружиться. — А мы разве не друзья, Тэхён-а? — неожиданно спрашивает Юнги с надеждой в хриплом прокуренном голосе. — Это я должен тебя спрашивать, Юнги-хён. Я не знаю. Мы уже устали друг от друга за эти годы, и все наши тщетные попытки вытащить его из этой ямы как сплачивают, так и заставляют возненавидеть друг друга. Когда проходишь с кем-то вместе через такое дерьмо, тяжело быть друзьями. Вы становитесь липучками. Как и мы с тобой, хён. — Как липучки, это точно, — горько смеется Юнги, облокачиваясь на спинку скамьи — кованую, холодную, немного мокрую от капель дождя. — Вот, держи. Юнги достает из кармана пальто старый кожаный кошелек и дает Тэхёну несколько мятых купюр, скреплённых маленькой резинкой. Он не смотрит ему в глаза, и кажется, будто все, что он делает — через силу, с неимоверным сопротивлением самому себе. — Убери это, хён. Не вздумай даже. Юнги резко сует деньги ему в карман и уходит. — Это чтобы ты не чувствовал себя самым несчастным в мире. Купи себе куртку. Должно хватить, — произносит Юнги, не оборачиваясь. Тэхёну горько; ему горько от осознания того, что он не заслуживает ни одного человека из своего окружения, ни Хоби, ни, тем более, Юнги. Это Тэхён ограбил квартиру Юнги, потому что ему были нужны деньги, а попросить об этом сам он не мог. И дело было даже не в гордости. Он решился на эту подлость, сам не зная почему — он сделал это, а потом не мог смотреть на самого себя в зеркало, так противно ему было. Он забрал не только деньги, но и половину вещей, потому что иначе Юнги точно понял бы, что это он, Тэхён. Он рыдал, когда сидел в полупустой квартире хёна, в этом бардаке, им же устроенным, он злился на самого себя, но срывался на Юнги, на его вещах, которые, наверное, ему были дороги, как бы он ни пытался отрицать. Тэхён сидит на лавочке, совсем одинокий, в тонкой толстовке в мороз, и плачет, потому что не может не плакать. Среди всех этих мертвых, которые его окружают, он чувствует себя самым мертвым; он убил в себе человека еще давно, когда изо всех пытался быть им — парадокс. В руках он держит мятые деньги, которые дал ему Юнги, а в кармане лежат еще — те, которые он украл. Он сам не понимает, как сумел взять их, нашел в себе силы — он залез в заботливо упрятанный тайник хена и забрал больше половины денег дрожащими руками. А перед глазами был Юнги, который при тусклом свете лампы прятал их туда, оставляя на черный день. И все равно бы он отдал их Тэхёну. Юнги почти ничего не тратит на себя. Юнги точно не скажет Хосоку, где Тэхён, даже если тот будет спрашивать. Он даже не обмолвится, что знает об его местонахождении. Тэхён только за это был спокоен.***
Хосок нашел записку Тэхёна сразу же. Он не придал ей особого значения; он был уверен, что тот вернется. Он смял бумажку и выбросил ее. Он увидел куртку Тэхёна, висящую в коридоре, и усмехнулся. В университете дела потихоньку шли в гору; курсовая была почти готова, сессия закрыта больше чем наполовину, и даже с Намджуном и Джином отношения стали налаживаться. Они постоянно спрашивали про Тэхёна, а Хосок отвечал, что тот скоро вернется. Он искренне в это верил. Джин и Намджун позвали Хосока в какой-то клуб, где они просидели до самого утра. Хосок познакомился с какой-то симпатичной девушкой, но черты ее лица наутро он уже не помнил. Джин и Намджун танцевали, как сумасшедшие, особенно Джин. Его несколько раз спускали со стола, на который он каждый раз упорно забирался, говоря, что оттуда обзор лучше. Намджун выпил меньше и был более вменяемым. На мгновение Хосоку даже показалось, что все как раньше, а былые неловкости испарились, и даже отсутствие Тэхёна не вызывало никаких сильных эмоций; настолько сильно он себя убеждал в том, что тот вернется, обязательно вернется, он же, черт возьми, куртку дома оставил, а на улице уже похолодало. — Я должен рассказать тебе кое-что важное, — говорит Джин. Они шли вдвоем к станции метро из универа. Намджун приболел и остался дома. — Я слушаю. — Знаешь, мое число на самом деле не пятьдесят шесть. У меня число соулмейта Намджуна, — признается он. — Двести сорок семь.***
Тэхён сидит возле его кровати, внимательно наблюдая за тем, как тот спит. Глаза плотно закрыты, грудь слегка вздымается, волосы растрепанно лежат на подушке. — Ты снова приехал? — Да, Чонгук-а. Я больше не буду уезжать. Я буду с тобой, пока ты не выздоровеешь. — А как же твоя учеба? — Быть с тобой для меня сейчас важнее. Закончу школу потом, в конце концов, ну или же не закончу ее. Мне плевать. Чонгук закрывает глаза и делает глубокий вдох. — С тобой не поспоришь. Но я буду стараться выздороветь как можно быстрее.
