(не) обещай помнить

      Юнги в который раз выходит из дома, даже не закрывая дверь на ключ; он перестал делать это после ограбления. Квартира перестала быть для него чем-то личным, ночевать стало неприятно, и дело даже было не в голых стенах и бардаке, с которым он так и не разобрался — ему, как бы он ни пытался убедить себя самого в обратном, мерзко становилось оттого, что кто-то касался его вещей, грязно и без разрешения, нагло ворвавшись в его личное пространство. Это была квартира Юнги, не съемная, но жил он в ней довольно редко — не больше нескольких месяцев в год. Он больше любил снимать комнаты где-нибудь поближе к центру, откуда вид лучше, потому что это было для него очень важно; свою же квартиру он сдавал как студию знакомым художникам. Уже тогда она начала терять свою неприкосновенность, ранее с трепетом оберегаемую ее хозяином. Иногда Юнги неожиданно (даже для самого себя) возвращался в свою обитель, выгоняя шумных художников, никак не желавших покидать облюбованное ими местечко, и ему всегда было лень убираться, и он мог жить параллельно со вселенским бардаком по несколько недель, и ничего ему даже в глаза не бросалось; но потом он мысленно давал себе крепкий такой пинок под зад и лениво убирался, заваливаясь в продавленное старое кресло покурить каждые полчаса.       Юнги любил романтику поездов и мелькающие в грязных окнах со скоростью света размытые акварели пейзажей, и он много раз был близок к тому, чтобы уехать навсегда — куда-нибудь, неважно куда, но корни его, как в болоте, увязли слишком сильно в этом городе, в котором он провел почти всю свою жизнь с самого рождения. Этот город он так и не смог полюбить, как ни старался; сердце его было к нему закрыто, но он чувствовал, что что-то важное должно произойти с ним именно здесь, и именно поэтому, пожалуй, никак не мог сорваться с места; он был намертво привязан крепкими невидимыми нитями, тонкими, но прочными, как леска. Юнги жил один с окончания школы в квартире, оставленной ему отцом, уехавшим из города со своей новой семьей. Связь с сыном он почти не поддерживал. Иногда это безразличие подталкивало Юнги к мысли о том, что он приемный.       Юнги начинал учиться на психолога, но ему приходилось работать, и учебу он забросил; он любил музицировать еще с раннего детства, точнее, ему не было неприятно это делать, и музыка стала его единственным средством к существованию. Он до сих пор помнил коричневое пианино в их первой квартире, которое и возбудило его интерес к музыке; его разбитые желтоватые клавиши, такие приятные и мягкие на ощупь, звук, льющийся водопадом, ласкающий слух и успокаивающий бури в сердце. Где сейчас оно находилось Юнги не знал. Наверное, увидев его, он бы не сдержался и заплакал, как ребенок.       Юнги курил со средней школы; поначалу редко, потом - чаще, и постепенно это переросло в зависимость, существование которой он всегда раздраженно отрицал, как только об этом заходила речь в разговоре. Он чаще всего покупал самые дешевые сигареты с ужасным сильным запахом, не выветриваемым; ему самому было противно от всего этого едва ли не тошноты, и дело даже не в деньгах было (хотя и в них порой тоже), но он так привык к этому отвратительному табаку, что не мог прожить ни дня, не вдыхая его. Запах этот, казалось, пропитал не только его волосы и одежду, но и душу. Прокуренный изнутри и насквозь, как он про себя иронично иногда говорил.       Он признавался в любви лишь раз, в третьем классе старшей школы, так по-глупому, оставив на перемене в шкафчике своей жертвы записку со словами "ты мне нравишься" и собственными инициалами, маленькими, словно он не хотел, чтобы их кто-то прочел, а потом все по классике — точнее, не совсем, — какой придурок будет писать парню, что он ему нравится? Но Юнги написал, а потом до самого выпускного ощущал боль от дротиков острых насмешек, надменных взглядов, брызжущих осуждением, бросаемых одноклассниками в его сторону.       — Ты такой придурок, Мин Юнги. И как таких земля носит?       Юнги сам удивился, что эти слова не вызвали в нем ничего, кроме легкого раздражения; он вяло поднял глаза и выдал фразу не менее глупую, чем только что услышанную.       — Сам-то ты не лучше.       А за пару дней до окончания школы его чуть не изнасиловали в туалете, но, видимо, пожалели, решив, что избиения до потери сознания хватит с такого дохляка, как Юнги. Он еще несколько часов лежал в луже собственной крови, пока его не нашли какие-то первогодки и не отвели в медпункт.       Юнги скучал лишь по прикосновению клавиш, мягкому, обволакивающему, родному, домашнему, по тем бессловесным, но ничуть не пустым беседам с музыкой. Он приложил немало усилий, чтобы достучаться до отца и убедить того, что пианино ему очень нужно, действительно нужно; вряд ли когда-то еще в жизни Юнги умолял с такой настойчивостью. И пианино в их доме снова появилось.

***

      Он не был опьянен своим одиночеством, ничуть; он принимал его как должное, как крест, данный свыше, неотделимую часть себя. Он познакомился с Тэхёном на заправочной станции возле одного пригородного мотеля, причем совершенно случайно — и машина была не Юнги, и Тэхён подменял своего друга, поэтому кого-то из них там точно быть не должно было. Завязался разговор, и Юнги зачем-то оставил Тэхёну свой номер, чтобы тот звонил, если будет совсем тоскливо. Тэхён позвонил через два дня и спросил, как избавиться от наркотической зависимости, если все уже очень плохо.       Они встретились и просидели в баре до самого утра; Тэхён постоянно озирался, как испуганный щенок, боясь, их заберут в полицию, потому что они были еще несовершеннолетние. Юнги похлопал его по плечу и сказал, что у него тут работают знакомые и все в порядке.       — Знаешь, у меня есть друг, и ему очень нужна помощь, — Тэхён осторожно делает маленький глоток и морщится, будто ему больно.       — Когда говорят, что проблема у друга, проблема обычно у самого рассказчика, — отвечает Юнги, потягивая из трубочки зеленоватый коктейль, — не пытайся меня надурить. Мы не для этого здесь.       — Да не вру я, — повышает тон Тэхён и зачем-то сжимает стакан крепче, — у меня правда есть друг.       — У меня тоже. Я с ним обычно разговариваю по ночам, когда один дома.       "Но я всегда один дома, почти всегда", расплывчато думает Юнги.       — Хён, почему ты мне не веришь?       А Юнги верил, он с первого же слова верил всему, что говорил Тэхён, просто ему хотелось помучить его; Тэхён еще маленький, он младше Юнги почти на три года, и поэтому кажется глупым со своей этой прозрачно-детской наивностью. Хотя он был совсем неглуп.       — Ладно, продолжай.       И Тэхён рассказывает все с самого начала, без утайки; про то, как познакомился во дворе с хлипким мальчиком в старой потрепанной одежде, про то, как приносил ему тайком еду в школьном контейнере, потому что мальчик этот пару раз робко сказал, что немного голоден, и про то, что на вопросы Тэхёна о его родителях тот никак не отвечал, хотя все прекрасно слышал и понимал.       Юнги выпил много, но пьян не был. Он привык пить много, он напивался в хлам каждые выходные со средней школы, потому что не знал, как проводить их по-другому, чтобы быть и не быть вдребезги одновременно.       — Только не говори, что до сих пор пытаешься ему помочь.       — А если я скажу?       — Ты дурак, Тэхён-а. Твоему другу уже не помочь.       — Ты так хорошо в этом разбираешься, хён?       — Ты хотел, чтобы я выслушал и высказал свое мнение. Вот оно. Хоть подавись им.       Тэхён начинает давиться, только вот слезами.       — Сам реши, насколько я одинок, если рассказываю о самом сокровенном незнакомому человеку, тебе, да еще и не особо приветливому, хён.       Юнги в тот момент даже не думал, что следующие несколько лет он посвятит этому пареньку из неблагополучной семьи с окраины города, пареньку, о котором даже толком ничего не знал; Юнги просто хотелось посвятить себя кому-то, потому что страх прожить бессмысленную жизнь сидел в нем не настолько глубоко, чтобы навеки оставаться сокрытым и незамеченным. Он осознавал тщетность каждой попытки, каждого отчаянного рывка к той черте, за которой, казалось, царило счастье, яркое, бескрайнее, ослепляющее, но что-то давало ему сил; наверное, по сравнению с тем, что он чувствовал раньше, сейчас было хоть что-то. И от широкой, по-детски квадратной улыбки Тэхёна один хрупкий бархатный цветок в прокуренной душе Юнги расцветал созвездием весны.