Зазноба байкера

Шун всегда знал, что случается как раз то, чего ты больше всего боишься. Поэтому бояться ничего не надо. Он и не боялся, пока в «Голову бизона» не нагрянули сразу две моторизованные банды — «Рыцарей дорог» и «Пустынных волков». Придорожное заведение Рыжей Дженни, где он работал на подхвате за койку и еду, мигом наполнилось гамом, грубым хохотом, матюками и стуком пивных кружек по недавно вытертым им столешницам. Клода, предводителя «Рыцарей», Шун не видел уже две недели, и сердце у него так и подпрыгнуло, когда он заприметил до боли знакомую долговязую фигуру во главе затянутых в чёрную кожу оглоедов. Король дорог, мать-перемать. Рожа самая разбойничья, переполосованная шрамом, рыжая грива вьётся по широким плечам, обтянутым косухой. Возбужденно мелет чего-то и ржёт. Таким Шун его любил больше всего… И ещё — умиротворённым и тихим, когда после секса он позволял Шуну прикорнуть на своём плече. Сейчас до умиротворения было как до неба. Клод красовался перед своей и чужой бандой. Особенно перед главарём второй банды — «Пустынных волков». Этого громилу Шун тоже сразу приметил. Огромный, как гризли. Остальные кликали его Вождём. Шун слышал о том, что Скайхок — так его звали по-настоящему — был по крови индейцем, как и он сам. Команчем или пайутом. Что ж, похоже. Рослый, смуглый, двигавшийся легко и быстро, несмотря на всю свою мощь, — с такой же гривой растрёпанных волос, что и у Клода, только чёрных, иссиня-чёрных. И рядом с ним был третий, на кого стоило пялиться. Статный, гибкий, пронзительно синеглазый, державшийся ближе к Вождю, чем все остальные. Шуну даже показалось, что между этими двумя — Вождём и синеглазым — что-то есть, какая-то химия. Он просекал такие вещи махом. Хоть этакая мысль и показалась ему дикой — байкеры же! Но Клод же трахал Шуна, пускай и втихаря. Шун не говорил даже мысленно слово «любил». Разве угадаешь, что на сердце у Клода? Сделал он Шуна своей зазнобой — и радуйся, сопляк, что тебя трахает король дорог. Шун мрачно размышлял обо всём этом, жадно впиваясь взглядом в галдящих наперебой моторизованных разбойников. Чего бы он только не отдал за то, чтобы быть вместе с ними! Но он не мог. Он же был голубым. Значит, изгоем. Почему-то никогда раньше эта мысль так его не задевала, как сейчас, когда он стоял у выхода из кухни в зал и пялился исподтишка на Клода. На Скайхока и синеглазого. — Юта! — гаркнул кто-то, и синеглазый порывисто обернулся на голос. Юта, значит. Странное имя. И тут Шуна толкнул в плечо старый Митч, подрабатывавший у Дженни по вечерам игрой на гитаре. Пел он при этом старинные ковбойские баллады, уморительно-скабрезно переиначивая их на свой собственный лад. Но сегодня старик только устало просипел: — Пошли, парень, споёшь вместо меня, а я побренчу. Поднимем деньжат хоть сколько-то. Что-то я приболел, — и он хрипло закашлялся. Выйти в зал? Туда? Шуну вполне хватило давешнего инцидента с теми же «Рыцарями», когда, заступаясь за него, Дженни сдёрнула со стены дробовик. Клод тогда отвлёк своих парней, но сейчас тут была ещё и другая банда. Шун снова нерешительно выглянул в зал, и сердце у него заныло. Блядь, он любил петь! И у него получалось! Он хотел, чтобы Клод услышал его. И чтобы глава «Волков», Вождь, тоже его услышал. Парень решительно тряхнул головой и повернулся к старику, который жалобно моргал подслеповатыми покрасневшими глазками: — А и пошли! Шун и сам понимал, что принимает неверное решение, и сердце у него болело всё сильнее, когда он с вызывающим прищуром уставился на невнятно загудевших байкеров и запел, подчиняясь перебору струн Митчевой гитары: — Спою вам всю правду про Билли-юнца, О смелых и дерзких делах сорванца В далёком Нью-Мексико, где произвол, Где каждый надеялся только на ствол. Тогда ещё Билли был просто пацан, Товарищ всем юным и вольным сердцам, Впервые отправил врага на тот свет Наш Билли, когда был двенадцати лет. Поют мексиканские девушки про Бандита-юнца с королевским тавром. Нанёс он за время стремительных лет Аж двадцать зарубок на свой пистолет. В печальный тот день, когда Билли погиб, Сказал он друзьям: «Я порядочно влип. Пусть двадцать бойцов я отправил на дно, С шерифом сыграем мы в двадцать одно!» Слова эти в полной мере можно было отнести к столпившимся у импровизированной сцены необузданным бандюкам. А Клод только мельком глянул на него и снова отвернулся, травя какую-то свою хохму. Шун вдруг почувствовал, как к горлу подступает горький комок. Но он же сам когда-то сказал Клоду: «Я никогда тебя не подставлю». Он внезапно поймал на себе пристальный взгляд синих глаз парня, названного Ютой, и даже испугался. Неужто тот заметил, с какой тоской он смотрит на Клода? Но тут чья-то лапища ухватила его за плечо и сдёрнула вниз, в расступившуюся толпу. Он даже не успел сообразить, как рядом с ним оказался этот мужик. Толстопузый, хоть и довольно молодой, точно моложе Клода, с татуировками на бицепсах. — Что это тут за птичка у тебя распевает, Дженни? — проревел он, повернувшись к кухне. — Ты привечаешь всяких голубков? Хочешь, чтобы я проблевался прямо тут твоей жратвой? «Началось», — уныло подумал Шун, ловко вывернувшись из-под его руки и отступая назад. Сценарий всегда один и тот же. Даже слова похожие. Но на сей раз мужик был не из банды Клода. А из банды Вождя. Насторожившиеся байкеры окружили их плотным кольцом. Клод же только обернулся через плечо, скривившись, как показалось Шуну, брезгливо. — Макс, блядь, — проронил он скучающе, — я жареного цыплёнка заказал. Слова-то подбирай. Под общие смешки он сделал большой глоток пива, снова отворачиваясь. Шун заметил, как крепко обхватили его пальцы горлышко бутылки, но обида и ярость заполыхали в нём так, будто бы его облили горючкой. Клод даже не хотел смотреть на него, чтобы не опозориться перед «Волками»! Что ж… Сверкнув глазами, Шун выпалил: — Ну да, я голубой, а ты меня лапаешь. Вдруг заразишься? Он понимал, что сейчас огребёт по самое «не балуйся», но ему уже было всё равно. Схватив со стойки тяжеленную бутылку, он грохнул её о край стола, так, что стекло засверкало острым зазубренными лезвиями. — Хочешь, кишки выпущу? — осведомился он почти ласково. — Шун! — простонала за его спиной подоспевшая Дженни, но он даже не оглянулся. Названный Максом толстяк резво отскочил и спросил как-то растерянно, моргая глазами, совсем как старик Митч: — Ты чего, псих? — А ты чего залупаешься? — строптиво огрызнулся Шун — Я тебя не лапал, — гнул своё Макс. — Больно надо! Неожиданно возле них раздался громовой и совершенно искренний хохот. Шун задиристо обернулся, не разжимая вмиг вспотевших пальцев, стиснувших бутылку. Рядом стоял Скайхок, громадный, как башня, и глядел на него сверху вниз — Какой же ты голубок? Ты настоящий волчонок, — спокойно проговорил он. — Индейский волчонок, хийа? Я не ошибаюсь? Шун нехотя кивнул, не отводя напряжённого взгляда от его смуглого чеканного лица. — Здесь не место и не время демонстрировать свою гордость. Все уже увидели, что она у тебя есть, как и яйца, — Скайхок скупо усмехнулся. — Брось эту стекляшку и ступай отсюда. Шун проглотил слюну, но и шага в сторону не сделал. Видя, как подоспевший Юта опять встал вплотную к Вождю, видя, как неуверенно щурится из-за их спин обалдевший Клод, он ровным голосом, уже безо всякого вызова произнёс: — Я не допел. Митч на сцене только ахнул, а Скайхок вздёрнул брови под смешки и матюки одобрительно зашумевших байкеров, ещё раз пристально оглядел взъерошенного и расхристанного Шуна и не спеша проговорил: — Ну что ж, тогда пой, волчонок. — Спою вам про то, как он встретил конец: На небе воздет был уж лунный венец, И Билли прикончен был добрым дружком, Таким же, как Билли наш, бунтовщиком. Есть много хороших, красивых ребят, Чьи очи войной и удачей горят, Таких же, как Билли, бродячих сирот, Берёт их фортуна в крутой оборот.