Oh! Goere Lizzy!

Ровно в полночь в дверь три раза постучали. Тилль стоял у окна и не спешил открывать. Возможно, этой встречей Эмили себя скомпрометирует. Слишком часто слышны тяжёлые шаги сторожей или одного, но очень скоростного, сторожа. А может, Линдебрейхт специально здесь оставил кого-то за ним следить? Тилль уже не знал, что и думать. В его голове крутились всего несколько слов, и эти слова сводили его с ума. « …Моя очередь… Лиззи двенадцать… Кто такая Лиззи?.. Один пфенниг… » - размашисто, коряво и очень быстро было написано на листке блокнота, вырванного и комком валявшегося в углу комнаты. Опять постучали. Молодой человек тяжело вздохнул, но подошёл и открыл дверь. Эмили юркнула под его рукой. Она дрожала всем телом. Тилль указал ей на стул, а сам вернулся к окну. За дверью раздались тяжёлые шаги, кто-то остановился у самой комнаты. Пару минут ничего не было слышно, они оба затаили дыхание. Кто-то кашлянул и пошёл прочь. Эмили облегчённо выдохнула. - Почему вы так долго не открывали? Я думала, что со страху там умру. Голос девушки дрожал, но она старалась это скрыть. Тилль чуть улыбнулся. «Смелая», - подумал он. - Так что вы хотели мне сказать? - Я не могу говорить прямо, - тихо проговорила Эмили. - Я скажу непонятные фразы, смысл которых вам, возможно, откроется не сразу, но я надеюсь, что скоро. Простите меня за это. - Говорите же, - чуть раздражённо поторопил её Тилль. - Они приходят к вам ночью и крадут ваши горячие слезинки.* Тилль непонимающе взглянул на Эмили, та вздохнула. - Я же говорила. Вам придётся над этим подумать. Всего три фразы, и вам будет лучше записать их, - тут взгляд девушки упал на часы, было уже около половины первого. - У меня не так много времени, - добавила она. Тилль тут же схватил блокнот и карандаш. - Диктуйте, - скомандовал он, уже записывая первую фразу. - Мне думается, что все то страшное и ужасное, о чем ты говоришь, произошло только в твоём сне.** - Тилль записал и эту фразу и поднял на Эмили глаза. «Усталый, скучливый взгляд при любых обстоятельствах. Морщинка на лбу в любом возрасте. А вот мысли и идеи с каждым годом безумнее и мрачнее», - вспомнились отчего-то при этом взгляде молодого надзирателя слова старого директора. Но девушка отогнала эти мысли и сказала последнюю фразу: - Одари меня своими слезами, душу я не хочу.*** Тилль быстро записал. Хотя эта последняя фраза ему показалась уж слишком нелепой. Эмили снова взглянула на часы. - Мне пора, нельзя опаздывать, - и она вскочила и бросилась к двери. Когда она уже выходила, Тилль вдруг спохватился и окликнул её. - Можно вопрос? - девушка обернулась и, чуть помедлив, кивнула. - Кто такая Лиззи? Тилль заметил испуг на лице девушки, но та быстра взяла себя в руки. - Лиззи была одной из воспитанниц, её больше нет, - ответила Эмили и тут же скрылась за дверью. Тилль слышал её быстрые лёгкие шаги, удаляющиеся к лестнице. Спустя минуты две возвратились тяжёлые шаги неизвестного сторожа. Она сказала ему про Лиззи, но это не является истиной. Кто-то ей запретил, и это кто-то - директор Линдебрейхт. Молодой человек взглянул на три фразы, что ему продиктовала Эмили. Но строки плыли перед глазами. Тилль разделся и лёг, сон туманной пеленой кошмара окутал его почти мгновенно. - Вы опоздали! - строго сказала тучная женщина, когда Эмили вбежала в комнату. - Простите, - девушка низко склонила голову, не смея и глаз поднять от пола. - Ну что вы, фрау Марта? Девушкам в правило опаздывать, - проговорил глухим и даже несколько нежным голосом директор и приподнял лицо Эмили, придерживая подбородок двумя пальцами. Эмили подобострастно, но с тайным ужасом взглянула на него. - Ладно, пора начинать, - Линдебрейхт отпустил девушку и, резко развернувшись на каблуках, подошёл к гранитному столу. Эмили и женщина надели белые фартуки и присоединились к нему. Титаэль провёл тыльной стороной ладони по щеке мальчика, лежащего на спине в рубашонке и шортиках на холодном граните. Кожа ребёнка казалась синеватой и даже чуть просвечивала, обнажая сетки тонких венок, вьющихся под кожей сине-зелёными нитями. Впалая грудь чуть вздымалась, а веки подёргивались. Фрау Марта стянула кожаные ремни на запястьях мальчика и на ногах. Эмили закрепила ремни на плечевом поясе и тазобедренном. Ребёнок не подавал никаких признаков жизни, лишь грудь чуть подымалась и то всё реже. Линдебрейхт ласково улыбался и гладил мальчика по голове, словно успокаивая. И он успокаивал - успокаивал жизнь в нём. Эмили отошла к столику с необходимым, а после вернулась и ввела в вену мальчика иглу с трубкой, уходящей в слив тут же на столе. Ребёнок дёрнулся, но ремни держали крепко. - Что ж, чем они старше, тем быстрее всё проходит и тем они бесполезнее, - сказал директор, взглядывая на девушку и возвращаясь к созерцанию мертвенно-бледного лица мальчика. Из трубки в слив заместо алой крови уходила полупрозрачная белёсая жидкость, иногда жидкость становилась светло-голубой или салатно-зелёной, за редкостью - бледно-жёлтой. - Чудесные детские сны — отражения Рая. Фрау Марта чуть улыбнулась, а Эмили содрогнулась, когда он произнёс эти слова. Поток странной жидкости прекратился, Эмили вытащила иглу из вены. Линдебрейхт дождался, когда Эмили вернётся обратно к столу, и начал что-то нашёптывать мальчику на ухо. Ни фрау Марта, ни Эмили не могли разобрать слов, но понимали, что значений этих полушипящих-полусвистящих звуков лучше и не знать. Мальчик стал дышать чаще, глубже. Веки его были прикрыты лишь наполовину, мышцы лица пришли в движение. Директор в последний раз что-то прошептал и отошёл от ребёнка. На губах его играла счастливая улыбка предвкушения. Послышался тихий стон сквозь плотно сомкнутые губы, Эмили с бесконечной печалью и ужасом смотрела на мальчика, бившегося в агонии на гранитном столе. Ремни издавали неприятные скрипы при натяжении. Мальчик тяжело дышал, порой начинал задыхаться. Лицо его то было испуганное, то успокоённое, а то вдруг гримаса боли перекашивало его. Линдебрейхт широко улыбался. И хоть он не смеялся, как классический главный злодей, выглядел он именно так — безумно и устрашающе. Мальчик затих, и комната погрузилась в невероятную тишину, в которой отчётливо был слышен первый всхлип. - Эмили, быстрее! - закричал Линдебрейхт и подскочил к самому столу. Глаза директора дьявольски горели, он раскраснелся и отчего-то нервически кусал губы. Эмили на ватных ногах подошла к столику, взяла с него колбу и двинулась обратно. -Самые страшные сны, самый чуткий сон, самая сладкая боль, - приговаривал Линдебрейхт, склоняясь над лицом мальчика и слизывая первую слезинку с щеки. Эмили вдруг покачнулась, глаза ей застлали слёзы, и колба, выскользнув из рук, со звоном разбилась об пол. Мальчик вдруг распахнул глаза, полные слёз ужаса, и пронзительно закричал, увидев над собой директора. Фрау Марта быстро среагировала, закрыла ладонью рот ребёнку и ввела ему подкожно морфий, и мальчик снова провалился в глубокий наркотический сон. Линдебрейхт весь трясся от злости. Лицо его раскрасневшееся мигом побелело, глаза налились кровью. - Эмили, - подозрительно тихо и спокойно позвал директор. Девушка только лишь всхлипнула. Линдебрейхт сделал пару шагов и заключил девушку в объятья. Глаза Эмили от ужаса невообразимо округлились. Фрау Марта незаметно вышла из комнаты. - Запишите в деле Пауля Ландерса, что он умер от тифа. Тиф как раз бушует в нашем районе. На неделю всё отмените. - Да, господин директор. - Идите, - и фрау Марта быстро покинула кабинет. Линдебрейхт стоял против портрета, завешенного тканью. -Ах, Эмили, Эмили, - прошептал Титаэль и отправился к себе в спальню. На улице уже занимался рассвет. _____________________________________ *слова из песни Rammstein - Mein Herz Brennt **чуть изменённая фраза из произведения Э. Гофмана "Песочный человек" оригинал фразы: ... мне думается, что все то страшное и ужасное, о чем ты говоришь, произошло только в твоей душе ... ***слова из песни Rammstein - Gib mir deine Augen