Oh! Goere Lizzy!

Ещё почти неделю Тилль не выходил из комнаты. Большую часть времени спал, но более ему ничего не снилось, а если и снилось, то он не помнил этих снов. И рад был теперь, что и давнишние кошмары совсем оставили его. А приют тем временем уже начинал подготовку к Рождеству. Шла вторая неделя декабря. Снегом занесло сад. Тилль иногда наблюдал полёты снежинок за окном. Ему уже не было так жутко в этой плохо убранной комнате с паутиной в углу потолка. Ему даже нравился узор этой паутины. После болезни он весь переменился и преимущественно к этому странному особняку с его странным директором и дружелюбными, хоть и чуть запуганными, няньками. Вот только фрау Марта вызывала явную антипатию со стороны молодого человека. Сегодня был особенно ясный морозный день. Сопровождаемый Марианной, Тилль гулял по заснеженным дорожкам сада. Эта худая девчушка оказалась отличной собеседницей и честной свидетельницей. Тилль много расспрашивал её о приюте, о воспитанниках и об условиях. - Здесь неидеально, совершенно неидеально. Директор строг, а порой жесток. Учителя странные, и мне нечем объяснить их странности. Дети живут в постоянном страхе, а любая ночь наполнена ужасом. Но больше нам некуда идти, ведь у нас никого нет. И по-своему, пусть и извращённо господин и фрау Марта, как и все учителя, заботятся о нас, дают нам шанс на дальнейшую, возможно, более светлую жизнь, - говорила она. Он слушал и всё же не мог понять. Раз так мучительно быть здесь, не легче ли перевестись в другой приют? Говорят, их стало довольно много по всей стране. Но он признавал, что в словах её была истина. Все эти дети привыкли к таким условиям, такому обращению. И это ужасно, ужасно. Они вернулись в особняк к обеду. Было, как и всегда, тихо, только скрипели половицы. Тилль успел поговорить уже со всем персоналом и почти всеми учителями. Оставался только учитель истории — герр Шнайдер, относительно недавно прибывший в приют. На него Тилль возлагал большие надежды, потому как остальные учителя по выученному уроку говорили, что всё хорошо, ничего странного — просто утопия какая-то. После обеда фрау Марта проводила Тилля в класс истории. Занятий в приюте после обеда не было. Герр Шнайдер стоял у окна, спиной к двери. Тилль прикрыл за собой дверь, прекрасно зная, что фрау Марта будет подслушивать, и громко откашлялся в кулак, привлекая к себе внимание. Учитель стал медленно оборачиваться, но полностью так и не повернулся. Его профиль казался странно знакомым. Чёткая линия, чуть большеватый нос, опущенный уголок губ... - Задавайте свои вопросы скорей, господин окружной надзиратель, у меня много работ для проверки, - сказал учитель, указывая на кипу листков на столе. - Конечно, конечно, - заторопился Тилль. И на первый, и на второй, и третий — на все вопросы ответы были прежними. «Всё хорошо», «Ничего странного», «Может, порой и строг, но справедлив», «Несчастные случаи с детьми происходят часто. Они так не послушны!», «Об этом вам лучше у директора спросить». Тилль наперёд знал все эти фразы, но ещё его интересовало (он и сам не знал, почему) внешность учителя. В конце разговора он всё же подошёл к окну, и, когда герр Шнайдер прощался с ним, наконец повернулся к собеседнику лицом. Тилль взглянул в его глаза, и как прежде учитель отвёл взгляд. Да, тот самый учитель истории из его сна, только постаревший ровно настолько, насколько вырос маленький Тилль. - Вы не умеете лгать, герр Шнайдер, от того и не поворачивались ко мне лицом. Ваши глаза бы вас с головой выдали. - Я себе не враг, чтобы вам лгать. - Себе - нет, но и господину Линдебрейхту им становиться тоже не хотите. В общем я узнал от вас больше, чем от других. Огромное спасибо, - с насмешливой ухмылкой на губах произнёс Тилль, кивнул головой и быстро покинул кабинет. Он точно знал, как растерян бедный учитель истории. Тилль знал, что герр Шнайдер будет лихорадочно размышлять и вспоминать, где мог проговориться, каким ответом мог дать надзирателю хоть малейший намёк. И это почему-то забавляло молодого человека. И Тилль улыбался, шагая по коридору в свою комнату. Из заметок Кристофа Шнайдера, за 20 лет до событий: « …Странно встречать так часто этот взгляд, как будто он преследует меня. Этот скучливый, вечно насмешливый взгляд… … Всвете последних событий, трагедии, постигший наш пансион, я с некоторым беспокойством думаю о молодом нашем новом директоре, а возможно, мысли мои даже (ужаснейше, но) отравлены ядом страха. Впервые увидев на крыльце герра Линдебрейхта, впервые взглянув ему в глаза, я чуть не потерял сознание. (И пусть я вообще слишком впечатлительный). Эти глаза, этот взгляд, так часто наблюдающий за мной из-за учебника истории. Будто передо мной стоял выросший Тилль всё с тем же взглядом… … Как хорошо, что одним таким взглядом стало меньше. Младший Линдеманн покидает наш пансион, и, думаю, все вздохнут с облегчением. Эти кошмары, я верю, прекратятся. Всё снова станет спокойно. Ещё бы вот директора Линдебрейхта сместили. …Страх — это неотъемлемая часть жизни: моей жизни, жизни воспитанников нашего приюта и всех, кто бы ни приехал сюда… » Подходя уже к своей комнате, Тилль чуть не сорвался на бег. Он влетел в комнату, хлопнув дверью, и тут же бросился к своему чемодану. Расшвыривая рубашки, сменное бельё и прочее, он пытался дорыться до дна. Вне его внимания осталось отсутствие множества вещей. Но вот он достиг своей цели. На самом дне лежал вырванный блокнотный лист. Тилль схватил его и, плевав на беспорядок, вышел прочь из комнаты. Он шёл по коридору и раз за разом перечитывал три фразы, продиктованные ему в ту ночь Эмили. «Как? Как я мог про это забыть?! Ведь это так важно! Ведь после этого и она, и я заболели! Что?! Как?! Где мне искать разгадки?!» - стенал он мысленно, шаг за шагом приближаясь к кабинету Линдебрейхта. Но вдруг он остановился. В приюте было ещё тише, чем обычно. Время сонного часа. Младшие спят, старшие тихо сидят за уроками, смотрительницы читают книги, лишь изредка поднимая полусонные взгляды на подопечных, все остальные, кроме Эмили, господина и фрау Марты, в столовой, у них только наступило время обеда. Тилль один в коридорах. - Одари меня своими слезами, душу я не хочу, - вслух прочитал последнюю фразу молодой человек и так же вслух продолжил рассуждать: - Слёзы. В первой и в третьей фразе. В первой, - и Тилль про себя прочитал эту фразу, - какие-то ОНИ приходят за ними; в последней - страшный некто просит их, отвергая желание владеть душой. Мистика, это просто какая-то мистика. И молодой человек замолк. «Слёзы», - повторил он про себя и сделал шаг вперёд. И неожиданно он понял, что стоит на том самом месте в коридоре, ведущем к кабинету директора, на том месте во сне, где какой-то доктор тряс его... ну, то есть вроде его маленького. «Глаза, глаза… на её щёчках не высохли даже слёзы», - вспомнил слова учителя истории - герра Шнайдера из сна - Тилль. - Опять слёзы. Может, мой сон и не был так бесполезен и неправдив. А вдруг здесь что-то произошло, лет двадцать назад. Необязательно же это моё воспоминание, просто место это так повлияло на мой разум, - размышлял вслух Тилль. Ещё немного постояв на месте, подумав, молодой человек решил поднять архив приюта и узнать, что же могло здесь произойти двадцать лет назад. И ещё стоило откровенно поговорить с герром Шнайдером. - Если они мне ничего не расскажут и не дадут сведений из архива, сделаю запрос в окружном ведомстве, - сказал Тилль, твёрдо уверенный теперь в правильности направления. И ему совсем не пришло в голову, что как место это повлияло и на его сон, так оно могло повлиять и на все его рассуждения и даже на это решение. Полы платья Эмили шелестели по кафельному разбитому полу. Огромное в высоту помещение, с лестницей по стене, уводящей на крышу, было когда-то частью пансиона - башней для астрономических наблюдений. Эмили подошла к отверстию в полу в виде креста - оно было зарешечено. Внизу было так темно, что можно было лишь уловить некое шевеление, но понять, что или кто там находилось, не представлялось возможном. Девушка топнула каблучком и присела на корточки. Из темноты высунулась тощая грязная рука. И тихий, хриплый голосок спросил. - Как он? Эмили молчала. - Господин надзиратель обязательно ему поможет, я знаю, - проговорил голосок и закашлялся. - Снова кровь? - спросила девушка. Из темноты не ответили. - Прости, - прошептала Эмили. Она вложила в просунувшуюся меж прутьев ладонь кусок хлеба, рука тут же исчезла. Раздалось жадное чавканье. Эмили поднялась, оправила платье и пошла прочь из астрономической башни, в которой за решёткой в полу остался кто-то несчастный, перед которым Эмили была смертельно виновата.