Oh! Goere Lizzy!

- Как наши дела? - улыбаясь, спросил Линдебрейхт. - Всё хорошо, господин. Директору нравилось послушание и нравились тихие голоса. Вообще он любил тишину, нарушаемую только естественными звуками или же звуками искусственными - страшными звуками его наслаждения. И в это утро, за пять дней до Рождества он наслаждался тишиной, которую не нарушала даже праздничная подготовка. - Чем сейчас занят наш милый Тилль? - Сидит по целым дням в комнате, но иногда выходит на прогулки. Ночные сторожа говорят, что по ночам он ходит по коридорам, что-то беспрерывно бормоча под нос. - И не боится-то ночью, - усмехнулся Линдебрейхт и искоса взглянул на свою докладчицу. - Продолжай. - Он говорит, что стоит на верном пути и скоро это место очистится от скверны. Иногда кажется, что это продолжение лихорадочного бреда. - Ты умна, цинична и холодна, - вдруг сказал директор. - Мой выбор не мог пасть на другую, но всё же я склонен каяться в этом выборе, - с холодной полуулыбкой на губах проговорил Линдебрейхт, презрительно рассматривая Марианну. Тонкий стан, болезненно-бледное худое лицо, тонкие губы и безупречно голубые глаза. Неужто это и был его идеал? Линдебрейхт махнул рукой в сторону двери, и девушка тут же оставила его. - Лиззи, - вслух произнёс так часто мучившее его имя директор. - Ты другая, совсем. У тебя всё ещё живые агатовые глаза. Ты бы могла исправить его ошибки. В дверь постучали. - Войдите! Фрау Марта вошла в кабинет. Лицо её было озабоченным и немного испуганным. Линдебрейхт раздражённым взглядом поторопил её. - Этот мерзкий мальчишка, он просит архивы двадцатилетней давности! - возмущённо сказала фрау. - Так дайте ему то, что он просит! Женщина удивлённо взглянула на директора, но тут же опустила глаза, встретив злой пылающий взгляд, и поспешила уйти, но Линдебрейхт ещё ненадолго задержал её. - И больше никогда не смейте называть его мерзким мальчишкой! - прошипел он, прожигая глазами самую душу женщины. Та испуганно вскрикнула, кивнула и выбежала прочь из кабинета с завидной проворностью. А директор ей вслед ещё долго смеялся. Тилль беспрерывно, денно и нощно, даже во время еды и сна раздумывал, разгадывал. Три фразы эти запечатлелись в его мозгу навеки. Он повторял по сотни тысяч раз на дню их, исписывал ими блокноты и просто листы, выводил их мысленно в воздухе, сплетал их в своём воображении из паутины в углу потолка.

…Они приходят к вам ночью и крадут ваши горячие слезинки… …Мне думается, что все то страшное и ужасное, о чем ты говоришь, произошло только в твоём сне… …Одари меня своими слезами, душу я не хочу…

Вот всё, чем был занят Тилль. И слово «слёзы» чуть выделялось из всего ряда бессмысленных букв, слов и наделённых каким-то тайным смыслом фраз. - Так что? - вырвался из плена мыслей молодой человек, медленно поворачивая голову к двери. - Следуйте за мной, - лишь холодно сказала фрау Марта. Тилль тут же вскочил и ворох бумаг взметнулся над столом, листы на полу зашуршали. Он не боялся оставлять свои мысли на бумаге и эту бумагу в комнате без присмотра. Он знал, точно знал, что, кроме как за сумасшедшего, его здесь ни за кого более не принимают. А недавний подслушанный разговор фрау Марты ещё и подтвердил, что господина окружного надзирателя Тилля Линдеманна более не существует - «бедный молодой человек умер в муках и похоронен в семейном склепе». Живой мертвец Тилль и фрау Марта направлялись в северную часть особняка, где хранился архив приюта. Фрау, как сразу приметил Тилль, была бледна, особенно нервозна, а от того особенно недружелюбна. Тилль же был всем доволен и даже пытался пару раз заговорить с женщиной, но та всячески пресекала все его попытки. Архив оказался весьма внушительным. Высокие шкафы с папками и различными книгами учёта, расчёта и т.д. Здесь сильно пахло пылью, она же витала в воздухе, кружась в редких лучах зимнего солнца, попадавшего сюда. Запах пыли и старой бумаги, мышиного помёта - запах, свойственный всем архивам и запустелым библиотекам. - Нужное вы найдёте в третьем шкафу по левую сторону. Я, пожалуй, вас оставлю, можете здесь хозяйничать сколько угодно, - ядовито и зло бросила фрау через плечо, выходя вон и оставляя Тилля наедине с тайнами особняка. Тилль, как ребёнок, дорвавшийся до желаемого, бросился к указанному шкафу и с лихорадочным блеском в глазах стал искать нужные материалы. Жёлтая ссохшаяся бумага рассыпалась у него в руках. Тилль удивлялся годам прописанным на бумаге. Здесь словно хранилось всё, начиная с начала существования человечества. Но вот наконец желанное оказалось в руках молодого человека. Тилль бережно отнёс тонкую папку к столу. Прошло около двух часов, как он сел читать найденное в шкафу. Он перечитал три вырезки из газет раз пять, а теперь просто смотрел на фото — истёртое чёрно-белое фото. 25 декабря 1*** В Рождество стало известно, что бывший пансион для девочек и мальчиков герра Герберта Йонса станет теперь приютом для осиротевших детей господина Тилля Линдебрейхта. Молодой человек, выкупивший разорившийся после кончины директора и владельца пансион, говорит, что сейчас сирот, которых в следствии голода и болезней, одолевающих наше страну, становится всё больше, и потому долгом государства и граждан должно быть обеспечение таких детей будущим… 1 декабря 1*** С прискорбием сообщается нам из пансиона для мальчиков и девочек герра Герберта Йонса о том, что герр Йонс скончался от удара прошлым утром. С ужасом можно лишь представлять, что будет с пансионом дальше, учитывая недавнюю трагедию, случившуюся в старом поместье... 27 ноября 1*** Окружной надзиратель никак не захотел прокомментировать случившееся двумя днями ранее в пансионе герра Йонса. Но редакцией были получены вполне точные сведения. Теперь со смелостью можно сказать, что жертвой жестокого убийцы стала маленькая Лиззи Рейнхау. Убийца вырезал ей глаза (фото прилагается). Основное подозрение падает на младшего брата Лиззи — Тилля Рейнхау, которому всего-навсего пять лет. Сложно поверить, что такой малыш мог сотворить нечто столь ужасное… Как оказалось, неделю назад дети стали сиротами, их родители погибли во время пожара в N-городе. Истёртое чёрно-белое фото, с которого на Тилля смотрело худое личико. Этот безглазый, безликий портрет. Лиззи. «Лиззи уже двенадцать», - вспомнились слова малыша Пауля. Лиззи Рейнхау и Тилль Рейнхау - брат и сестра, того мальчишку звали тоже Тиллем. …Тиллем… Всё закружилось, завертелось. Тилль падал, падал куда-то, куда-то в темноту. Тилль. Этим Тиллем был он. И Лиззи была его сестрой. Неужто он убил её? Но зачем??? Почему он ничего не помнил? Как такое можно было забыть? А может, это всё козни Линдебрейхта? Тот просто сводит его с ума!.. Но нет, Тилль отчётливо и вовсе теперь не из сна помнил, как доктор тряс его за плечо… - Но я ведь Линдеманн, сын окружного надзирателя… - хватаясь хоть за что-то, цепляясь за последнее, что ещё могло вытащить его из этой страшной, дурно пахнущей темноты. Вспомнился испуганный шёпот учителя истории: «Глаза, глаза… на её щёчках не высохли даже слёзы». Но Тилль не мог, он ведь не мог убить свою сестру, выколоть ей глаза!.. И Тилль схватился за голову, болезненно застонав. - Слёзы, - выкрикнул он, вдруг понимая весь смысл этого слова, этих слёз. Титаэль склонился над телом, бившемся в приступе. - Ах, мой милый маленький Тилль, тебе придётся всё исправить, придётся, мой милый, - ласково гладя по щеке молодого человека, сказал директор и позвал за помощью.