Oh! Goere Lizzy!

- Как вы, господин? Может, стоит провести хоть одну процедуру? Эмили стояла у стола, держа руки за спиной. Её глаза ни на секунду не встречались с глазами Титаэля. - Кого тебе было бы приятнее называть отцом: меня или его? Линдебрейхт знал, что ответа не будет. Этот вопрос девушке было бесполезно задавать. Но он задавал. Зачем? Но этот вопрос он почему-то себе не задавал. - Сядь, - сказал он. Сегодня он был особенно мягок, невероятно спокоен, физически слаб. Ему хотелось покончить со всем или же продолжить давно начатое. Всё зависело теперь не от него. Титаэль закрыл глаза. Его исхудалое лицо с обвисшими небритыми щеками. Ещё триллион морщин и смертельная бледность. Эмили было его жаль. Сердце её болезненно сжималось при каждом взгляде на директора. Он казался совсем древним стариком. Стоило несколько недель не проводить тех страшных процедур. И хоть девушке и было жаль Титаэля, в глубине её глаз пылал слабый огонёк надежды и радости. Но душу её всё же мучило сомнение, эгоистичная мысль не давала ей покоя. - Меня ведь ещё не существует? - вопросительно-утвердительно сказала она. Титаэль открыл глаза и внимательно взглянул на свою помощницу. Как всё же она была похожа на мать. - В любом случае ты уже более будешь существовать только в созданной мной реальности. Время твоего рождения прошло ещё месяц назад. Эмили вздрогнула. Её больше нет, её уже целый месяц нет. Но это означает, что затаённая радость её не беспричинна. Они смогли изменить ход событий. - Знаешь, - встав и отойдя к окну, проговорил Линдебрейхт. - Тот день был просто прекрасным, солнечным, радостно-осенним, хотя я никогда не любил осень. Мы гуляли всё утро в саду, тогда было воскресенье. Она в тот день особенно чудесно рассказывала. Я очень внимательно её слушал. У неё были такие живые, лучистые глаза… Это был самый, самый хороший осенний день на его памяти. Ему сегодня был невероятно весело, он с самого утра носился по пансиону. Обычно угрюмый, серьёзный, слишком сосредоточенный для своих пяти лет, Тилль в этот чудесный осенний день веселился. И хоть он и провинился за грубость учителю, его пустили этим утром погулять в сад с его старшей сестрой — двенадцатилетней Лиззи. Лиззи тоже пребывала в самом наилучшем расположении духа. Её светлые каштановые волосы растрепались от быстрого бега. Тилль всё никак не мог угнаться за сестрой. - Я выиграла! - кричала, озаряя своей улыбкой всё, девочка. - Нечестно, ты старше! - кричал так же радостно её брат. Лиззи с разбегу упала в кучу листьев. Красно-жёлтый дождь обрушился на неё и Тилля, который последовал примеру сестры. Они оба лежали на пружинистом ложе из листьев, от которых пахло самой осенью. - Лиззи, расскажи, расскажи мне! - просил маленький Тилль, поворачиваясь к сестре и целуя её в щёку, будто платя этим за сказку. - Хорошо, хорошо, - в ответ целуя горячий лоб брата, говорила Лиззи. И она рассказывала ему до самого обеда. Рассказывала сказки, которые сочиняла тут же на ходу. Она была такой хорошей выдумщицей, что это не составляло ей особого труда. И всё же самой любимой сказкой Тилля была реальность, хотя, пожалуй, и Песочный человек тоже. Страшный рассказ про Песочного человека, крадущего детские глаза и (почему-то маленький Тилль всегда так считал) слёзы, занимал мальчика больше любимого учебника по истории. Но пришло время обеда, потом время послеобеденного сна. Маленький Тилль спокойно спал, когда его разбудила старшая сестра. Её заплаканное лицо больше слов её отрывистых сказало мальчику, бедному мальчику-сиротке… - …Она плакала, так много слёз я никогда не видел. Мне было её так жаль, мне хотелось понять её. Но по моим щекам не катились слёзы, я злился. Я злился за то, что она плачет, что-то неразборчиво бормочет. Я сидел с ней рядом, она меня обнимала. А мне была противна её слабость. Я был нехорошим мальчиком, да, Эмили? Девушка ничего не ответила. Рассказ был не закончен. …В такой прекрасный день не должны приходить плохие новости, не должны и всё! Но прибыл курьер со срочным посланием. Герр и фрау Рейнхау погибли во время пожара, случившимся в городской их квартире. О, малышка Лиззи! Как же, как же горько она плакала, рыдала, не в силах успокоиться. Она прижимала к себе ничего непонимающего, маленького Тилля. Хотя нет, он понимал и, возможно, даже больше её. Он совсем не плакал. И всё помрачнело, стоило только чему-то ужасному случиться в этот день. Солнце скрылось за тучами, к вечеру заморосил дождь. Поместье было особенно тихим, сам дом замолк в скорбном молчании, сочувствуя двум беспомощным существам. Тилля увели обратно в комнату к мальчикам. Лиззи продолжала рыдать в своей комнате. По карнизам стучал дождь, и дождь стекал по стёклам окон, и дождь лился из прекрасных лучистых глаз девочки-сиротки. Тилль сидел на своей кровати, свесив ноги и болтая ими. Он не чувствовал никакой грусти, только немного злость. Может, просто он в силу возраста не понял ему сказанного? Нет, он понял, что ни строгого отца, ни доброй, слабохарактерной матушки больше нет. Нет и не будет. Ему не было жаль. Ведь если произошло, значит, произошло. И изменить этого произошедшего невозможно. Он был слишком рассудителен для своих пяти лет, а от того немало странен. - Закрой глазки, будь послушным малышом. Твои глазки очень ценны. Закрой глазки,будь послушным малышом. Твои слёзки очень сладки, - напевал он, не моргая смотря в никуда. Вдруг за окном ярко сверкнула молния, пламенем отразившись в зелёных глазках малыша. - Ein heller Schein am Firmament Mein Herz brennt! Громко пропел Тилль и, соскочив с кровати и вытащив что-то из-под подушки, вышел из своей комнаты. Он шёл целенаправленно и быстро по пустым ночным коридорам своего сознания к комнатам девочек. - У тебя есть ко мне вопросы? - вдруг спросил Титаэль, уже полчаса молча стоящий у окна. Эмили вздрогнула, опустила голову ещё ниже и тихо спросила: - Что это было? Титаэль усмехнулся. - Это было озарение, дорогая Эмили. Я вмиг понял весь смысл мироздания, разгадал секрет вечности, - он помолчал. - Иди, тебе пора. Может, тебе хочется с кем-то проститься или попросить прощения, самое время пойти и сделать это. Эмили кивнула и поспешно вышла из комнаты, услышав только глухое бормотание оправдания: - Мне было пять лет, пять лет…