Oh! Goere Lizzy!

Тилль просыпался медленно, тягуче, словно его кто-то вытягивал из болота и никак не мог вытянуть. Наконец глаза его распахнулись, и он в ужасе закричал, не издав при этом ни единого звука. Над ним склонилось чьё-то лицо, противное ухмыляющееся лицо фрау Марты. Женщина ничего не сказала, только туже стянула ремни, удерживающие Тилля в горизонтальном положении. Молодой человек открывал рот, силясь хоть что-то произнести, но кроме редких хрипов из его горла не вырывалось ничего. Тилль в ужасе, в безумном страхе водил глазами, но не видел ничего, кроме чёрного потолка, грязно-серых кафельных стен. Его сердце бешено колотилось о рёбра. Он был уже не в силах выносить этой страшной неизвестности, своей беспомощности, когда перед ним появилось бледное, измученное лицо Линдебрейхта. Всё с тем же скучливо-насмешливым взглядом, но с какой-то странной печалью смотрел на молодого человека директор. - Я очень надеюсь на тебя, мой дорогой мальчик. Очень, - сказал Титаэль и вышел из поля зрения Тилля. Тилль уловил краем глаза ещё движение в комнате. Мелькнула знакомая серая фигурка Эмили. Снова появилась тучная фрау, за ней бледная тень Марианны. «Все заодно, все заодно», - билось в голове Тилля, и он всё пытался закричать, но по-прежнему оставался нем. - Процесс обратится, и каждый из нас перестанет существовать. Но если нет, то всё повторится заново и будет иметь более плачевные для вселенной последствия, - услышал обращения Линдебрейхта ко всем присутствующим Тилль, и почти тут же директор склонился над ним: - Пора, Тилль. Пора нам с тобой слиться воедино. В конце игры останется лишь один Тилль Рейнхау. Тилль смотрел в эти зелёные глаза, в свои собственные глаза и знал, что если не он, то не будет ничего после. - Лиззи, - наконец сумел прохрипеть он. - Лиззи, - повторил Линдебрейхт. Эмили, выйдя из кабинета директора, бросилась почти бегом в спальню к малышам. Ей было с кем попрощаться и у кого просить прощения, а ещё ей следовало сделать всё, чтобы спасти хотя бы одного своего любимчика. Особняк был сегодня особенно тих, все спали, несмотря на ещё дообеденное время. Господин не хотел, чтобы ему кто-то мешал. И, как в сказке, все домочадцы и сам дом уснули, неестественно страшным сном. Эмили бежала по пустым, как и всегда в общем, коридорам, и даже прогнившие половицы не скрипели под её быстрыми шагами. Всё в поместье остановило свой ход, и даже время. Эмили ворвалась в спальню мальчиков и на секунду застыла, отыскивая взглядом тёмный взъерошенный затылок. Маленький Рихард находился в самом конце длинного коридора из кроватей. Эмили подбежала к его кроватке, стащила с него одеяло и взяла на руки. Худенькое тельце малыша показалось ей ужасно холодным, и она прижала его к себе крепче. Куда же теперь? Его нужно спрятать, Линдебрейхт будет ненасытен, если ничего не удастся. Кто бы мог присмотреть за ним? Во всём мире был лишь один человечек, который был так же несчастен, как и Рихард, и любил малыша так же, как и тот его. Пауль. Бедный семилетний мальчик, так жестоко расплатившийся за её ошибку. Эмили выбежала из спальни мальчиков и побежала к астрономической башне. Девушка бежала быстро, дыхание её сбивалось, она тяжело дышала, но не останавливалась. До запланированного начала оставалось совсем немного времени. Она смотрела вперёд, иногда бросая взгляды на бледное личико Рихарда, уткнувшегося носом ей в грудь. Его дыхание было так слабо, что казалось, будто он и вовсе не дышит. И вот, наконец, девушка вбежала в огромное пустое холодное помещение башни, споткнулась и чуть не упала. Дыхание с присвистом вырывалось из её лёгких. Она дошла до решётки в полу и упала на колени перед ней. Внизу послышалось шебуршание, и худые костлявые пальцы схватились за прутья. - Он должен остаться здесь, это место никто не тронет, - задыхаясь, быстро говорила она. Никто из темноты ей не отвечал, лишь пальцы стиснули прутья сильнее. - Он спит, спит. Я виновата, виновата, виновата, - и слёзы градом покатились по её щекам, срываясь с подбородка и омывая собой эти страшные костлявые пальцы. - Прости, прости, - повторяла беспрерывно девушка. Кое-как совладав с собой, Эмили подползла к замку на решётке и открыла его ключом, который сумела выкрасть у фрау. Решётка с лязгом открылась. Внизу всё зашевелилось, что-то стонало, мычало и даже рычало. Эмили расслышала звуки борьбы, и вот худые руки с костлявыми пальцами вытянулись из темноты. Девушка передала этим рукам спящего Рихарда и, как только и мальчик, и руки исчезли во тьме, закрыла решётку на замок. - Прости, - ещё раз шепнула она темноте и, поднявшись с пола, бросилась обратно в страшные чертоги старого особняка. Тилль выгибал спину и страшно кричал, кричал всего одно имя, беспрерывно. И это имя врезалось в плоть сознания Линдебрейхта, словно раскалённый нож. Эмили пыталась удержать взбесившегося молодого человека, но это было невозможно, и Марианна, стоявшая всё время в стороне, не смогла бы ей ничем помочь. Фрау Марта всё не могла ввести в вену Тилля иглу с трубкой, уходящей куда-то в угол комнаты. В этом тёмном углу материя, из которой соткана наше Вселенная, становилась настолько тонкой, что казалось, словно это место подёрнуто синеватой дымкой. Сквозь эту дымку была видна высокая, согбенная фигура Линдебрейхта, и приглушённые от того места слышны были звуки рыданий. Титаэль рыдал, крупные слёзы, в каждой из которых горело маленькое пламя, катились по его щекам и стекали в воронку, которую он держал у лица. Наконец фрау смогла воткнуть иглу в вену, и поток наполненных огнём слёз стал смешиваться с кровью Тилля. На секунду он замолк, глаза его закрылись. Эмили вскрикнула и отпрыгнула от молодого человека, ладонь её была обожжена, обожжена кожей Тилля. Нечеловеческий крик вдруг пронзил ненадолго воцарившуюся тишину, прорывая материю вселенной. Вся комната скрылась в синеватой дымке, и только слышно было тихое пение, леденящее души.

Nun liebe Kinder gebt fein Acht Ich bin die Stimme aus dem Kissen Ich hab euch etwas mitgebracht Hab es aus meiner Brust gerissen

Огонь струился внутри Тилля, по венам продвигаясь к сердцу. Пламя застилало взор его, и изумруд в его глазах плавился от этого пламени.

Mit diesem Herz hab ich die Macht Die Augenlieder zu erpressen Ich singe bis der Tag erwacht Ein heller Schein am Firmament MEIN HERZ BRENNT!

Яркая вспышка боли и света ослепила молодого человека. Маленький Тилль с перочинным ножиком в руках стоял у постели Лиззи, милой малышки Лиззи, которая рыдала и не замечала ничего вокруг. «Не плачь, сестрёнка!» - пытаясь спастись, повторял он. Но она его не слушала. Ему ничего не оставалось, как сделать то, что было открыто ему этой ночью. Невероятно, какой силой может обладать пятилетний ребёнок, наделённый знаниями ночи! Тилль взобрался на кровать и повернул Лиззи лицом к себе. Слёзы продолжали катиться по её щекам. Она лишь чуть улыбнулась, увидев любимого маленького братика. «Ты слаба, но слёзы твои сильны, глаза твои бесценны», - сказал он и занёс руку с ножиком над её лицом. Но тут неожиданно в сознание маленького Тилля ворвался взрослый Тилль, тело которого стягивали ремни. Ужас отразился в глазах малыша. Почти тут же явился в это пространство и Линдебрейхт со своим насмешливым взглядом. Но ножик был занесён, и маленький Тилль не замешкался. Кровь окропила его детское личико, пронзительный крик сестры не достиг его ушей. Линдебрейхт сделал движение, чтобы не дать малышу исполнить своего дела, но взрослый Тилль, не зная сам, почему, помешал директору. И маленький Тилль Рейнхау продолжал перочинным ножиком вырезать верещащей сестре глаза, и горячие слёзы продолжали катиться по её щекам. «Лиззи, прости, Лиззи», - думал молодой человек, покидая сознание себя пятилетнего и возвращаясь в горящее тело, бившееся в агонии на гранитном столе. Страшное пение всё так же наполняло комнату.

Sie kommen zu euch in der Nacht Dämonen Geister schwarze Feen Sie kriechen aus dem Kellerschacht und werden unter euer Bettzeug sehen

И вдруг перед самыми глазами Тилля возникло лицо, до боли знакомое лицо с повязкой, скрывающей пустые глазницы. Тилль стиснул зубы и прикусил язык, но кричать ему не хотелось. Он чувствовал вкус собственной крови. Эмили поддерживала слабое тело Лиззи. Девочка, навсегда оставшаяся в темноте и в одном возрасте, кротко и ласково улыбалась. - Братец, - тихо позвала она. - Тилльхен, маленький мой. Горячие кровавые слёзы струились по щекам молодого человека. А девочка всё улыбалась. - Прости, Лиззи, - простонал Тилль, разрываемый изнутри тысячами огненных слёз, всё продолжающими смешиваться с его кровью, постепенно заменяя её. - Прости. - Братик, - Лиззи протянула руку к лицу Тилля, но в тот же миг тело её рассыпалось в руках Эмили.

Nun liebe Kinder gebt fein Acht Ich bin die Stimme aus dem Kissen Ich hab euch etwas mitgebracht Ein heller Schein am Firmament

MEIN HERZ BRENNT!

И эти слова вновь пронзили тело и сознание Тилля. События, действия с невероятной скоростью сменялись друг за другом. Сознание Тилля то оказывалось в коридоре, где доктор тряс его за плечо, то вот приёмные родители увозили его прочь из пансиона. Окружной надзиратель Вернер Линдеманн и его супруга. И Тилль теперь знает, что его амнезия была не всегда, он всё помнил, пока Линдебрейхт не решил вмешаться в материю и, прорвав её, стал менять настоящее, прошедшее и будущее. И вот его возвращение в свой родной пансион. Ему двадцать пять. Он окружной надзиратель, но прибыл сюда не из-за дел по должности. Нет. Просто, чтобы снова вспомнить время своего озарения и первого шага на пути к вечности. Этот Тилль помнил всё и знание, данное ему в ту ночь, только совершенствовал. Этот Тилль уже был не человеком, он считал себя чем-то большим, и горячей алой крови в его теле было меньше, чем горящих слёз. Но этот Тилль всё же был, хоть и не совсем, но человеком, мужчиной. И его короткая связь со старшей из воспитанниц принесла ему свои горькие плоды. И добрый старик Йонс, единственный знающий его тайны. Старик-директор, всегда помогавший, всегда закрывавший глаза на дела своего бывшего воспитанника, надеющийся, что это страшное знание всё же сможет быть использованным на пользу людям, вдруг стал против. Этот старик стал его поучать, учить Его, знающего все тайны мироздания, Его — почти что Бога! И гнев был силён. А ещё это вопящий свёрток на столе, манящий и отталкивающий. И тот Тилль в сознании настоящего, не всегда всё помнящего, бросался на бедного старика, бил его кулаками, ногами, головой об стол. И кровь по всему кабинету. И снова Линдебрейхт, и снова он делает движение, а Тилль делает против. И Тилль Рейнхау-Линдеманн вновь творит своё страшное дело. «Эмили», - на это раз думает он, возвращаясь в комнату с синеватой дымкой. Страшный голос продолжает петь свою страшную песню, конец которой, Тилль это чувствует, будет концом ему.

Sie kommen zu euch in der Nacht Und stehlen eure kleinen heissen Tränen Sie warten bis der Mond erwacht Und drücken sie in meine kalten Venen

В венах Тилля больше нет ни капли крови — только лишь горящие слёзы вечности. Он больше не ощущает боли, не ощущает огня. Только жажда мучит его. Рыдания в углу затихают. Линдебрейхт сидит на полу, спиной привалившись к стене. Его лицо совсем вытянулось, глаза утратили какой-либо цвет. Эмили взглянула в глаза Тиллю. Он знал, что он не освободил её от тягот всех тех лет, но сейчас... Девушка склонилась и поцеловала молодого человека в лоб, улыбнувшись на сей раз искренне и радостно. - Папа, спасибо, - шепнула она ему на ухо и растворилась в синеватой дымке. Умолкнувший было голос снова завёл свою страшную песнь. И Тилль знал, что это будет конец - конец всей этой истории или продолжение этого кошмара, длинною в вечность.

Nun liebe Kinder gebt fein Acht Ich bin die Stimme aus dem Kissen Ich singe bis der Tag erwacht Ein heller Schein am Firmament MEIN HERZ BRENNT!

Переход уже не был болезненным, наоборот, он оказался тягуче-приятным. Здесь не было непомнящего Тилля, здесь Линдебрейхт его ещё не создал, хотя и не было Линдебрейхта - был тот самый Тилль Рейнхау, настоящий Тилль, переживший всё и получивший невероятную силу, которая могла всё исправить или обратить всё в прах. Ему было пятьдесят. У него дочь, взрослая запуганная девушка с кротким взглядом. Он высоко поднялся в обществе. Он всегда молод, силён. Чего ещё можно желать? Но ночью, днём, в то время, как он спит, одно единственное имя мучило его, одно всего лишь имя - Лиззи. И сознания Тилля истинного и Тилля, ещё не созданного им, перемешались, слившись в одно. И борьба «за» и «против»: вернуться или нет. Тилль совершал роковой выбор. Если он помешает Линдебрейхту в его планах, как делал до того, то он победит — Линдебрейхт победит. Если же нет, если он этому истинному Тилля позволит создать себя, то тогда… Но как справиться там с Линдебрейхтом? И мысль эта была уже известна Тиллю Рейнхау тогда. Ни синеватой дымки, ни пения не было более в комнате. Только пристёгнутый к столу Тилль, испуганно-восхищённая фрау Марта, почти что слившаяся с кафельной грязной стеной, и господин Титаэль Линдебрейхт - слабый, ничтожно-всемогущий Тилль Рейнхау. Тилль чувствовал холод, жажду и силу. Одно усилие, и ремни затрещали. Он смог сесть на столе, свесив ноги. Голова кружилась, и сердце выпрыгивало из груди, а трубка всё ещё соединяла его с воронкой в руках Титаэля. Тилль ухмыльнулся, взглянул на фрау Марту, совсем вжавшуюся в стену, и встал. В два шага он добрался до угла и присел на корточки перед Титаэлем, тот не раскрывал глаз, но он всё ещё был опасен и силён. Тилль взял директора за руку и быстро стал манипулировать с трубкой и её концами. - Ты хочешь вернуть мне меня? - Титаэль раскрыл свои бесцветные глаза и взглянул на молодого человека. - Щенок, ты всё же проиграл. Тилль не ответил. Теперь трубка соединяла вены мужчин. Одна мысль, одно движение. И горящая сила бешеным потоком из одного тела стала переливаться обратно в другое. Глаза Линдебрейхта стали возвращать себе цвет, а главное - огонь. Эти слёзы возвращали ему жизнь. Тилль же становился слабее, но не отступал, желая поскорее расстаться с опьяняющей и разрушающей силой вечности. - Я уничтожу тебя, как слепого котёнка, - шипел Линдебрейхт, сознание которого уже не имело ничего общего с человеческим, потому что всё, связывающее его с этим миром,обратилось в прах. Линдебрейхт не чувствовал, но Тилль знал. Ещё несколько секунд. И яркое пламя охватило вдруг стены вокруг. Тилль выдернул иглу, кровь хлынула потоком. Собрав все силы, Тилль бросился прочь из горящей комнаты. Зловещий смех Линдебрейхта охватил, как и пламя, весь особняк. - Ты просчитался, мой дорогой Тилль. Твой и его план не сработал. Слёзы даруют вечность, глаза — силу. Беги, беги! Мальчишка! - кричал Титаэль. И Тилль бежал. Ещё не было всё кончено, игра была не доиграна.