Овсянка, сэр

Новый день встретил Милковича незнакомой обстановкой чужой комнаты. Город ещё не встретил рассвет. Однако, насколько можно было увидеть, на улице уже не горел ни один фонарь (в целях экономии) — верный признак скорого наступления утра. Единственным, что помогало различать очертания предметов в комнате и не потеряться в пространстве, был приглушённый свет от пламени за стеклянной дверью, отделявшей жилую комнату от лавки. Занавесь из плотной ткани над входом немного задёрнулась, поэтому отсюда было видать кусочек деревянной стойки и множество коробочек и сосудов, которые она скрывала от глаз посетителей по ту сторону. Одежда Микки, аккуратно сложенная, лежала тут же, на прикроватной скамейке. Никаких признаков, определяющих хозяина этой комнатушки, не было заметно. Но этого и не требовалось. Спасительную встречу прошлым вечером, в результате которой он очутился на этом месте, брюнет помнил досконально. Хоть первое впечатление о новом знакомом, по совместительству являвшимся хозяином этой лавки, было не самым приятным, юноша чувствовал, что такую персону будет сложно забыть. Йен Галлагер владел своей собственной лавкой, в которой были собраны самые редкие вещицы со всего мира. Не только ценные металы как золото или нежнейший янтарь можно было найти здесь. Разнообразие изделий из частей тел животных, начиная со статуэток и украшений из слоновьих костей и заканчивая шикарными перьями павлинов, украшавшими женские шляпки, вперемешку с образцами дорогих тканей и мехов из Византии, стран Италии Венеции и Флоренции пестрели на полках и витринах обширной лавки. Но, не смотря на огромное состояние и возможность обеспечить себя и ещё нескольких рандомных людей на всю оставшуюся жизнь, сэр Галлагер не спешил приобрести хотя бы отдельный участок в центре Лондона, довольствуясь сном в скромных метрах, расположенных на месте подсобочного помещения лавки. Звякнул надоедливый колокольчик, оповещая о посетителе. За время, пока тяжёлые шаги отсчитывали расстояние до витринной стойки, Милкович в который раз проявил способность к мгновенному переодеванию, собравшись за считанные доли минут. Вскоре послышался мелодичный голос хозяина лавки: — Доброе утро. Хотя я открываюсь значительно позже, новым покупателям всегда рады здесь. — Боюсь, я пришёл сюда не затем, чтобы вытряхнуть свои деньги вам на витрину, мистер Галлагер, — как бы вошедший ни пытался сделать свой голос на пару тонов ниже и мягче, его слова просочились сквозь холодный воздух, влетевший с улицы, складываясь в чёткое и ясное предостережение, долетевшее до слуха Микки. Брюнет в недоумении прильнул вплотную к стене рядом со стеклянной дверью, отделявшей его от двух мужчин, находившихся в лавке. Ему очень хорошо известен этот властный голос, без сомнения принадлежавший Самуилу Лоррейну. Ожидаемые мысли о том, с каким намерением пребывает здесь детектив, полезли в сонный мозг Милковича. Даже не имея возможности кинуть взгляд на Йена, он чувствовал, как почти осязаемое огорчение волнами прокатилось между присутствующими. Юноша мог дать руку на отсечение, что сейчас Галлагер жалел о несостоявшейся сделке больше, чем заботился о вкрадчивом тоне посетителя, не сулившем ничего доброго. Милкович хорошо знал своего наставника, с которым уживался несколько лет подряд, чтобы свалить необычное поведение Лоррейна на простую случайность, и следующие слова подтвердили это: — Я наведывался сюда вчера, но ваш грозный маленький помощник не пустил меня на порог, аргументируя тем, что хозяин отсутствует, — не давая времени сориентироваться, Самуил стойко, в быстром темпе оповещал Йена о мельчайших фактах, начиная издалека. — Годольфин? — к удивлению Милковича и, кажется, детектива, Галлагер не чувствовал или, вероятней всего, просто пропускал мимо ушей ледяную речь Лоррейна, которая не могла оставить безразличным непривыкшего человека, окатывая с ног до головы морозной непроницательностью и покрывая гусиной кожей надвигающейся, пока ещё неизвестной, бури. Напротив, по комнате внезапно полился тихий смех рыжего, который, видимо, нашёл что-то смешное в словах детектива. Это не могло не оказаться тем, что заставило последнего растеряться, судя по нескольким секундам молчания, которое на миг рассеялось в воздухе. — Поверьте, его имя не так уж важно, — самообладание занимало почётное место в арсенале лучших качеств детектива. — Куда интереснее другое. Вам знакома эта прелестная пуговица? Послышался звук соприкосновения стального предмета о деревянную стойку. Лихорадочные воспоминания Микки выстроились в последовательную цепочку. Та самая пуговица с одежды мёртвой девушки, лежащая в подставке для свечи. — Видимо, она одна из вещей, привезённых вами из-за границы, — теперь Лоррейн говорил медленно, растягивая слова, потому как самодовольная полуухмылка затрудняла произношение каких-либо звуков. Галлагер продолжал молчать, резкие перемены, отразившиеся на его лице, резко контрастировали с изменениями в настрое Самуила. Микки беззвучно подивился: насколько ловко маленькая пуговица может кардинально поменять положение вещей. Даже столь уверенные в себе люди, как Йен Галлагер, имеют слабые стороны и тайные страхи, о которых предпочитают умалчивать. А такие, как Самуил Лоррейн, живут тем, что наслаждаются сами собой и своими удачами. А как лучше это сделать? Правильно, заставить других людей почувствовать себя уязвлёнными и отчаянными. — Тогда не возражаете, если я задам следующее? — этот риторический вопрос звучал уж слишком насмешливо, и Милковичу было слышно, как зубы Галлагера стёрлись в мелкую крошку, когда тот слишком сильно сжал челюсть. — Не хотите узнать, какая участь постигла девушку, у которой была обнаружена эта пуговица? Она мертва, — последние слова жёстко резанули слух, оставляя после себя неприятное ощущение вины. — Я не подписывался на утренние новости, которые, к тому же, являются бесполезными, — Галлагер, не давая отсрочки, безжалостно выплюнул фразу в лицо детективу, не заботясь о том, каким опрометчивым заявлением она являлась. — Если вы хотите сказать, что вам не знакомо имя Мария де Карс Верони, это будет величайшей ложью в вашей жизни, — было не понятно, доставляет ли эта словесная перепалка удовольствие кому-либо из спорящих, но Лоррейн, определённо, чувствовал себя в своей стихии, стоя вот здесь и отражая слова Галлагера своими чёткими, прямыми аргументами. — Желания и действия человека часто не совпадают, — горько заметил Йен, и это было похоже скорей на попытку ответвлить тему, чем на внезапную чистосердечную правду. Тон голоса — вот и всё, по чём ориентировался Милкович, став случайным свидетелем встречи двух самых неординарных мужчин, которых знал. — Очень полезная информация, Галлагер. При любых других обстоятельствах я бы не поленился записать ваши слова. Но давайте поскорей завершим с этим и разойдёмся. Думаю, ни вам, ни мне не доставляет удовольствия проводить время в компании друг друга, — детектив всегда старался не открывать рот почём зря. Каждая его фраза была напрямую связана с темой разговора и продумана до мелочей. Даже острые слова и едкие насмешки, на удивление, как нельзя кстати отражали его мысли и совпадали с намерениями. — Кем вам приходилась мисс Верони? — Я что-то не вижу на вашей одежде королевский герб, который удостоверивал бы вашу принадлежность к армии. Какое право вы имеете допрашивать меня, не имея таких полномочий? — Галлагер чересчур рьяно увиливал от ответа на элементарный вопрос. Самуилу вся информация была известна заранее. Он лишь играл с юношей, пытаясь подловить его на реакции, которая могла выдать. Но, в таком случае, не понятно становилось Милковичу, который откровенно недоумевал, почему Йен не может прямо выложить всё как есть, если он не причастен к самоубийству Марии, кем бы она ему ни приходилась. А Микки действительно надеялся, что новый знакомый ни при чём. — Мой долг перед родиной — избавить страну от преступников и обеспечить народу безопасное будущее. Для этого совсем не надо иметь королевский чин или чьё-то позволение. И если вы думаете, что частный детектив не сможет засадить виновных за решётку, вы глубоко заблуждаетесь, — нестерпимый холод медленно пробирался по коже, проникая сначала под одежду, а затем, через поры, вовнутрь, достигая жизненно важные органы. Если всего лишь голос производил такое действие, то какого было Галлагеру, который стоял лицом к лицу к этому человеку, зрительно контактируя с железными, с металлическим отблеском, глазами. — Вы же понимаете, что ваше молчание даёт мне повод подозревать вас в утаивании материала, нужного, для раскрытия преступления? — Вам лучше уйти, — едва слышное бормотание Йена означало поражение в этой борьбе. — Уверяю вас, Галлагер, если вы хоть чем-то повлияли на такой плачевный результат развития событий, вы ответите по всей строгости закона. Микки, сам того не замечая, перестал вдыхать кислород, слушая, как Лоррейн чеканил шаг обратно до двери. Бедный колокольчик подскочил так высоко, что несколько раз жалостно звякнул о дерево. Это было словно сигналом к тому, чтобы Милкович продолжил выравнивать дыхание. Не медля ни секунды, он решительно вышел из своего укрытия и оказался в просторной лавке. Галлагер стоял прямо у сундука, инкрустированного какими-то драгоценными камнями. Он был задумчив, что было странным для вечного оптимиста и просто беззаботного юноши. Но у каждой блестящей медали есть другая сторона, и сейчас Йен олицетворял эту самую медаль. У Милковича невольно возникло безумное желание податься вперёд, подарить рыжему крепкие объятья. И не отпускать его, что было страннее всего. Наконец Галлагер заметил присутствие брюнета и, прекрасно понимая, что не только моль в старом шкафу слышала недавний разговор, уже не старался принять безмятежное лицо, превратив затянувшуюся тишину в обычную неловкость. — Почему вы не ответили ему? — Микки не узнавал своего осторожного голоса, охрипшего после сна и долгого молчания. — Я не обязан не перед кем отчитываться, если только вы не Бог Иисус Христос, — все те остатки ярости, предназначавшиеся детективу, но так и не выплеснутые, желали поскорей слететь с языка Йена. Негодование с примесью обиды за несправедливый срыв захлестнули мощной волной самолюбие Милковича. Его ничего не держало здесь. Теперь он оказался тем, чьи шаги, направленные к выходу, отдавались тихим эхом в стенах лавки. Брюнет был слишком охвачен эмоциями, чтобы услышать запоздалые слова Галлагера. Многострадальный колокольчик перекрыл реплику хозяина лавки дробным перезвоном. — Я был не прав.

***

Едва переступив порог пекарни, в нос ударил запах ароматного пирога с черёмухой. Конечно, здесь всегда витал аромат свежей выпечки, но этот пирог готовился поварами лишь по важным днями или если ожидался почётный гость. Неужели Милкович умудрился пропустить застолье в честь какого-то праздника? Его чулан находился сразу под лестницей на второй этаж, но юноша всё равно прошёл мимо него, чтобы невзначай заглянуть на кухню. Кроме молодой поварёшки и сэра Лоррейна здесь больше никого не было. На столе перед ними в шахматном порядке стояли пару кусочков пирога с чашками, наполненными чаем из мяты. Милкович знал наверняка, что детектив пришёл по его душу, а кокетничество с девушкой не входило в эти планы. Юноша совсем не хотел видеть своего наставника, поэтому осторожно начал пятиться назад. Расслабленное лицо Самуила вдруг преобразилось, когда взгляд наткнулся на темноволосую макушку. — Милкович! Мне тут проговорились, — Лоррейн сделал небольшую паузу, за которой последовало глупое хихикание поварёшки. — Что сегодня вы не ночевали дома. Мысленно Микки уже три раза проклял нелёгкую, которая сподвигла на несколько лишних шагов в сторону кухни пару минут назад. — К сожалению, у вас нет времени, чтобы обсудить эту тему, в отличие от нас, — брюнету не пришлось придумывать, какую лапшу вешать на уши Лоррейну, потому что тот как всегда оказался решительнее. — Вот моё поручение: посетить королевский дворец и отдать это письмо лично в руки капитану де Пибраку. Если бы это было возможно в присутствии дамы, Микки чертыхнулся бы в голос. Отвисшую челюсть он так и не смог вернуть на место, пребывая в ступоре до тех пор, пока слова детектива не ослабили своё действие. Словно по наваждению, юноша протянул руку навстречу желтоватому свитку, заставляя непослушные пальцы крепко удерживать послание. А теперь воздуха. Срочно. Де Пибрак был сравнительно молодым вельможей при королевском замке. Он олицетворял собой тип гасконского дворянчика, который построил себе состояние хвастовством и храбростью. Своей родиной он гордо называл Францию, страну, в которой «было почти недосягаемо сложно выбиться в приличные люди». Появился на свет француз под сгнившей кровлей старого замка, который дрожал под напором ветра и был окружён каменистыми землями. Когда ему минуло двадцать лет, отец дал ему старую лошадь, заржавленную рапиру, кожаный мешок с десятком шиллингов и сказал: «Дворянин из мелкопоместной семьи должен сделаться своим собственным предком». Де Пибрак прекрасно уразумел этот совет и так как он знал, что никто не пророк в своём отечестве, отправился в Лондон. Здесь он попал в хорошие руки одного дряхлого старика, доживавшего свой век, прислуживая на охотничьем дворе. Де Пибрак тоже был охотник и, кроме того, превосходно умел обучать кречетов. Уже ничего не ожидая от жизни и не имея более возможности говорить о себе, старый охотник начал говорить о своём ученике, расхваливал, с какой ловкостью он дрессирует ищейку и воспитывает сокола. Слухи дошли до Генриха VIII, правившего на тот момент. Пленённый невероятными рассказами, он дал де Пибраку испытательный срок. За это время француз показал себя с не худшей стороны и был принят в гвардию. С тех пор де Пибраку, уже поставившему ногу на первую ступень лестницы, оставалось только подниматься. Правители сменялись один за одним, и каждый раз французскому счастливчику удавалось получить должность повыше. Когда на трон воссела Елизавета I, Пибрак был выбран капитаном гвардейцев. Так составил себе карьеру беарнский дворянчик, который до сих пор находился в почёте не только у королевы, но и у большинства горожан. Откуда Лоррейн имел такие связи в замке, являлось тайной, окутанной мраком.

***

Длинные коридоры петляли похлеще, чем в лабиринте Минотавра, и Микки не раз сбивался с пути, сворачивая не в ту сторону. Молодой паж, нёсший службу у ворот замка, услышав, какова цель проникновения в замок, провёл его через чёрный ход, которых тут было больше, чем крыс. Милкович серьёзно сомневался, примет ли де Пибрак простого крестьянина к себе, да и вообще слышал ли он когда-нибудь имя Самуил Лоррейн. Однако этот полненький мужчина с бегающими глазками-пуговками оказался живым, весёлым простаком, который ещё не забыл жизнь в трущобах. Он ценил каждого горожанина, не разделяя людей на дворян, придворных и крестьян. Возможно, это была лишь видимость для поддержания репутации, а, возможно, обычное милосердие, присущее простым людям, и отсутствие гордыни, присущее вельможам, выбившимся в люди. Рука предательски дрожала, когда Милкович отдавал письмо де Пибраку. Мужчина с приподнятыми бровями пробежался глазами по строчкам, наверняка не слишком вникая в содержание. Его ответ выбил землю из-под ног брюнета: — Это странно, что сэр Лоррейн так быстро нашёл ключ к разгадке нового дела, так внезапно свалившегося на его голову. Вы что-нибудь знаете об этом странном самоубийстве или о личности подозреваемого? — дождавшись отрицательного жеста со стороны юноши, Пибрак продолжил: — Надеюсь, этот лавочник не слишком влиятельная шишка в городе, иначе придётся повозиться, чтобы наказать его за содеянное. Передайте сэру Лоррейну, что я в ближайшем будущем попытаюсь оповестить королеву, но ввиду недавних его провалов, будет сложно убедить её. К сожалению, не все знают Самуила так, как знаю его я. Микки мог поклясться, что последняя фраза была сказана с расчётом на плохой слух или, в крайнем случае, на короткую память брюнета. Это не могло не привлечь внимания. Но даже если бы был другой вторник другого месяца, Милкович не осмелился задать хотя бы десятку волнующих его вопросов. Однако сейчас мозг Микки обрабатывал информацию совсем иного характера. За Галлагером началась охота. Теперь королевский двор подключился к расследованию нелепого дела о самоубийстве. Хотя Милкович был не совсем уверен в своём логическом мышлении и в достаточном количестве улик, чтобы идти наперекор детективу и рвать глотку в стремлении доказать, что мёртвая девушка по своей воле решила оборвать свою жизнь, он свято верил в незапятнанность Йена. Все былые обиды и недопонимая мгновенно превратились в сущий пустяк, оставляя место для пожизненного упрёка самого себя за передачу письма — начала проблем рыжего. Бежать. Бежать и предупредить Галлагера обо всём.

***

Ноги помнили тот маршрут, который пришлось преодолеть ещё прошлым вечером, убегая подальше от разгневанного пекаря. Хотя на вряд ли дело было только в этом. Милкович стряхнул капюшон с волос вместе с надоедливыми мыслями при входе в лавку Галлагера. На этот раз тихий скрип двери не сопровождался весёлым звоном. Брюнет в недоумении огляделся, тем самым замешкавшись и теряя драгоценное время. Осколки глиняного колокольчика небрежно валялись около ближней стены. Громкие голоса из спальной комнаты, в которой Милкович имел честь спать сегодня ночью, задержали его ещё на некоторое время. Приятное чувство дежавю накрыло в следующую минуту, когда Микки, беззвучно ступая, приблизил один глаз в маленькую щёлку, образованную несомкнувшимися краями занавеси, закрывашей находящихся людей в тусклой комнатке от посторонних. Молодой парень в рубашке важно прохаживался по комнате с закрытыми глазами и громко, с воодушевлением, разговаривал. Увиденная картина настолько поразила Микки, что он дважды протёр глаза, рассчитывая, что это было не более, чем иллюзия. Но реальность больно давила на плечи, и глаза пришлось открыть. В комнате также находился Галлагер, который незаметно поднялся с кровати, следуя за странным парнишей, который гордо вышагивал в центре. Рыжий нежно положил обе руки на плечи молодого человека и заставил его сесть на скамейку, стоявшую возле его постели. Юноша повиновался, но не проснулся. Йен приложил свою ладонь к его лбу. — Годольфин, спи, — сказал Галлагер повелительным голосом. — Я приказываю тебе. Определённо, Микки раньше слышал это необычное имя. Кажется, его упоминал Йен в утреннем разговоре с Лоррейном, когда речь зашла о его слуге. — Я сплю, — покорно ответил Годольфин. «А это забавно. Если бы у них не было такого серьёзного выражения лица, я бы подумал, что они насмехаются надо мной. Но так как никто не подозревает, что я здесь…», — подумал Микки. Галлагер ещё некоторое время не отнимал руки от лба Годольфина. Наконец он сказал ему: — Мой друг, я попал в передрягу. Годольфин не решался ответить сначала, но затем сказал дрожащим голосом, сделавшимся ещё страннее от сна и лихорадочного напряжения: — Я знаю. — А… Ты знаешь. — Да, я вижу вас. — Где я? — Стоите в лавке, — сказал лунатик, легко смешивая прошедшее с настоящим, описывая то, что случилось сегодня утром. — Что происходит дальше? — К вам заходит высокий худой человек. Утро, горит огонь. Вы не рады визиту этого человека. — Дальше! Дальше! — с нетерпением воскликнул Галлагер. — Наконец он выходит из лавки. Он доволен собой. — Следуй за ним. — Он идёт вниз по улице. Доходит до пекарни. — Пекарни? Ты уверен? — с невероятным волнением в голосе Йен задал следующий вопрос. Годольфин поднёс обе руки ко лбу и сжал его с видом страдания. — Он входит в пекарню. Она находится недалеко отсюда. — Что он там делает? — Галлагер постоянно поддерживал интересующую его нить разговора, полагая, что его слуга в любой момент может сойти с темы. — Пьёт чай. Пишет на свитке. Ожидает. — Кого он ждёт, Годольфин? — Юношу. — Как выглядит этот юноша? — Тёмные волосы, голубые глаза, невысокий рост. Милкович чувствовал, как страх, обёрнутый в разные оболочки, подкатывал у глотке, подкашивал ноги и создавал дрожь во всём теле. Но любопытство накрепко пригвоздило к полу, не давая возможности даже стать поудобней. — О чём говорится в письме? — Послание в королевский замок. Просьба о помощи в раскрытии нового преступления. Брюнет больше не мог находиться там. Вдруг стало нестерпимо жарко, пот омывал лоб, стекая крупными каплями к векам, создавая невыносимые условия к наблюдению. Всё тело охватило ломкой, оно содрогалось от страха и нежелания верить во всё это. Голос улицы усмирил пыл, люди увлекли в гущу толпы, и Милкович постепенно начал приходить в себя, на мгновения забываясь.