Овсянка, сэр

Голова была пустой, без единой мысли. Такое состояние ясно указывает на перезаполненность серого вещества и внеплановое удаление всего ненужного хлама, накопившегося за двадцать с лишним лет. Если бы Микки имел силы и возможность реагировать на бунт в своём теле, он бы незамедлительно воспротивился этой пустоте, которая порождала собой исчезновение всего, что он, может, и не слишком старательно и хлопотно, но всё же накапливал на протяжении всей короткой жизни в отделе под названием «Воспоминания». Органы чувств работали исправно, как и обычно. Подтверждением этому было то, что юноша ещё ни разу не сбил торопливых прохожих с ног и вообще не заблудился в коридоре улиц. Глаза распознали на том берегу Темзы родную пекарню. Оставалось пересечь дюжину деревянных дощечек, а затем пройти не больше десяти метров. Конечно, Милкович и раньше переходил этот мост бесчётное количество раз за день. В первое время, когда он только осваивался в большом городе после деревушки, уютно расположившейся в небольшой долине, брюнету приходилось бороться с боязнью высоты из-за постоянных перепадов поднятий. А стимулов к этому было предостаточно. Но самым действенным оказался случай, когда Микки в очередной раз побрёл через обходные грязные переулки Лондона, чтобы только избежать злосчастного моста, и нарвался на местных хулиганов с кухонными ножами, которые были не слишком рады, что на их территории появился чужак. С тех пор Милкович предпочитал маленькими шагами двигаться в сторону преодоления своего страха, чем петлять в неблагополучных районах и впоследствии опять остаться практически без одежды. Постепенно забывшееся за пару лет чувство паники незаметно подкралось незванным гостем. Микки был уже почти на середине пути, прямо над бурлящей в этот вечер Темзой, когда старая фобия дала о себе знать ватными ногами и в миг ставшей лёгкой головой. Пустота словно была в сговоре со страхом, делая головокружение необратимым, уменьшая вес черепной коробки. Брюнет не смел опереться на перила, не доверяя шаткой конструкции. Ноги подводили, отказываясь выполнять свою функцию. И когда юноша был готов мягко осесть на деревянные доски, какая-то неведомая сила бережно, но ощутимо подхватила его под руки и понесла прочь.

***

— Вы боитесь высоты? — Нет, — политика отрицания в любых непонятных ситуациях составляла характер Милковича, неотъемлемую его часть, внедренную с рождения. Столкнувшись с недоверчивым смешком, Микки наконец поднял голову для того, чтобы узреть этого скептика. Перед ним стоял Йен Галлагер. Немного помятый, но всё же Йен. Видимо, тащить человека пару кварталов ему приходилось впервые. Краска залила лицо брюнета, доставая до ушей, когда Милкович осознал, как низко упал в глазах рыжего. Своя рвота под ногами не добавляла юноше положительных очков в этой неприятной ситуации. Но Йен, как всегда, с невозмутмой улыбкой разрядил неловкое молчание: — Не могу не отдать вам должное: уровень скрытности у вас на высоте. Я до последнего не замечал ваше присутствие в моей лавке. — Что же выдало меня? — решив, что времени для упрёков по поводу краха своей самооценки будет предостаточно, но позже, брюнет с неподдельным интересом уставился на Галлагера. Отчасти, Милкович сделал это, потому что знал: иногда глаза скрывают то, чего язык не может сказать. А Йен олицетворял человека, чьи мысли можно было узнать лишь заглянув в зелёные изумруды, являвшиеся хрупкой защитой его души. Но была также и задняя мысль, с которой всё подсознание Микки не хотело мириться. Возможно, в теле Галлагера был заложен магнит, который притягивал взгляды людей, собирая на рыжем внимание многих. И Микки не был исключением в этом списке неустоявших перед притяжением. Но было что-то ещё, нечто неуловимое, странное, пугающее.Очарование этим мужчиной. С этим Милкович не сталкивался за всю жизнь, поэтому это отпугивало и заставляло спрятать свои подозрения в дальний угол. А делиться с кем-то, изливать душу, это было совсем чересчур. Да и некому. Хуже всего то, что подобное подозрительное ощущение возникало лишь с новым рыжим знакомым. — Дверь осталась открытой, — это же не было иллюзией, Галлагер смутился? Йен медленно отвёл глаза, не выдерживая напора голубых радужек. Микки ликовал: неужели надменная броня трескается по швам? Но, мгновенно спохватившись, скрыл радостную улыбку, незаметно растекающуюся на его лице. Не хватало, чтобы рыжий думал, что Милкович знает, кто из них победил в этот раз. Рука сама потянулась к веснушчатому лицу, поворачивая его так, чтобы зелёные глаза вновь остановились перед голубыми. И задержалась на коже дольше, чем требовалось. Микки ощутил под подушечками своих пальцев дорожку из мурашек на чужой щеке. Противясь внезапному инстинкту отдёрнуть руку из-за чувств, ныне никогда не испытываемых, брюнет подался вперёд. Было непонятно, кто первым накрыл губы напротив, но это было неважно. Результатом оказался тягучий неумелый поцелуй, не перестававший от этого быть менее желанным. Милкович опомнился раньше, хотя, возможно, Галлагер и не собирался отрываться от его губ, что, как ни странно, устраивало брюнета больше. Выбросив руку вперёд, Микки ещё несколько мгновений наблюдал за тем, как Йен в недоумении открывает глаза. Наконец произошедшее в полной мере обрушилось на двух юношей, находя отражение в расширенных от испуга зрачках обоих. Брюнет чувствовал, как под его ладонью учащённо трепещет сердце рыжего, как туго, до упора, вздымается его грудь, как безуспешно Галлагер пытается выровнять дыхание, чтобы не выглядеть столь беспомощно. Однако руку убирать не спешил. Возможно, таким он видит Йена в первый и последний раз, так почему бы не насладиться этим моментом сполна? Микки не понимал, почему люди всячески пытаются скрыть свои истинные эмоции под карнавальными масками с прорезями для глаз, и для него было настоящим триумфом обличить хоть одного из них. Особенно одного из них. Кажется, весь ответ крылся в том, что Милкович сам так не умел: вся его жизнь была сплошной открытой книгой. «Не лучше бы разобраться в своих чувствах, прежде чем разбирать грязное бельё других, а, Микки?» Он бы никогда не признался себе, что его чувства будут зависеть от эмоций этого рыжего парня. — Мик, мне надо много рассказать… тебе, — Галлагер нежно убрал напряжённую руку Милковича от своей груди. — Если ты не согласишься пойти со мной, мне придётся силой удерживать тебя до тех пор, пока в твоей пекарне не начнётся комендантский час, и тогда тебе ничего не останется, кроме как последовать в мою лавку. Милкович буквально потерял способность дышать, услышав сокращение своего имени, произнесённое на выдохе. Ухмылка на его лице появилась слишком поздно, но Йен, терпеливо ждавший хоть малейшего знака в ответ на сказанные слова, тут же расслабился и увлёк брюнета вглубь улицы, в вечернюю суету.

***

— Он опять ушёл, — устало проговорил Галлагер, быстро окинув взглядом пустую лавку. — В чём дело? — Микки хотел прикоснуться к юноше, но не был уверен, что мимолётный поцелуй (который, к тому же, вероятнее всего являлся ошибкой) давал право на это. — Годольфин, — Галлагер прошествовал в комнату, откуда послышался его вздох. — Сколько раз я говорил ему, что он может в любое время оставаться у меня на ночь. Ревность, если это была она, незамедлительно вспыхнула в Милковиче, отчего брюнет, доныне топтавшийся у двери, нагло последовал за Йеном, не дожидаясь приглашения. Хозяин лавки лежал на кровати, прикрыв глаза. Огарок свечи отбрасывал яркое пятно света на стену, вот-вот готовясь затухнуть навсегда. Веки юноши подрагивали в такт таинственным теням, образовавшимся от пламени. Микки так и не решился окликнуть его, тем самым заставляя вырваться из каких-то дум, предпочитая просто любоваться лицом Йена, казавшимся неестественно бледным в этой комнате, и его волосами, в которых поселился сумасшедший огонёк. — Ему нельзя оставаться один на один с собой. Это небезопасно. Как для него, так и для окружающих, — наконец Галлагер разлепил глаза и теперь смотрел в потолок, задумчиво повествуя начало долгой истории. — Годольфин бредит вслух? — Милкович счёл нужным напомнить о том, что он видел пару часов назад. — Он бредит и ходит во сне, — Йен полностью очнулся от мыслей, вспоминая, что в комнате он не один. — Когда видишь сон, это служит доказательством, что спишь, не так ли? — брюнет осторожно подбирал слова, медленно приоткрывая завесу тайн, в которые он твёрдо решил погрузиться. — Годольфин — сомнамбула, — рыжий не имел планов растягивать разговор надолго и заставлять собеседника беспокойно ёрзать на стуле, мучаясь неизвестностью. — Что это значит? — Конечно, это не единственная причина, почему я взял его под свою опеку, — Галлагер, не замечая вопроса, продолжал, глядя в пустоту. — Йен, молю, объясни мне яснее, — Милкович придвинул стул ближе, чтобы иметь возможность взять руки рыжего, который к тому моменту уже принял сидячее положение, расположившись на самом краю кровати, в свои, но так и не успел, потому как наткнулся на взгляд последнего, который стал яснее и напряжённо сфокусировался на голубых глазах в паре метров от себя. — Ты не знаешь, что значит сомнамбула? — Йену нелегко давалось каждое слово, оно было словно безвозвратным страшным признанием, которое раз и навсегда покинуло хранилище его тайн и отпечаталось ещё в чьей-то памяти. — Это, должно быть, латинское слово, — промямлил Микки, оправдываясь и пытаясь блеснуть своими скудными знаниями, чтобы совсем не потерять худо-бедно установленный авторитет. — А я не обучался этому языку. — Это значит «ходящий во сне». — И вам очень нравится человек, который ходит во сне? — Микки привык вести разгововоры с людьми, которые имели власть над ним, что обязывало постоянно уважительно величать их. Хотя с Йеном они уже перешли эту черту, привычки оставались неизменными, что немного раздражало самого их обладателя. — Это приносит пользу, — тут же откликнулся Галлагер, не замечая ничего, кроме темы разговора. — Развлекает и поднимает настроение? — теперь брюнета злило безразличие рыжего, поэтому он переставал следить за словами, всецело подчиняясь эмоциям, нежели здравому смыслу. — Годольфин во сне говорит и видит вещи очень странные, — Йен не понимал, что нулевое внимание на наглый тон Милковича выводит последнего из себя ещё больше. — Вы сумасшедший. — Очень возможно, — ничуть не оскорбившись, хозяин лавки водил взглядом по стенам комнаты, избегая смотреть на юношу перед собой, что было довольно затруднительно, посколько они находились в паре сантиметров друг от друга. — Но три года назад Годольфин открыл заговор католиков против королевы. — Уж этому позвольте не поверить, — прошептал Милкович, в этот раз сам выступавший скептиком. — Однако в тот момент меня так поразили его слова, что я сообщил их Елизавете, и она приказала схватить и повесить заговорщиков. — А заговор действительно существовал? — злость как рукой сняло. На её место пришло детское любопытство. — Да. Но я имел неосторожность сказать королеве, кто именно открыл этот заговор. На самом деле, тогда ей было не так важно, кого награждать. Она даже звала Годольфина стать её личным предсказателем в замке, но мой мальчик отказался, оставаясь верен мне, — в словах Йена угадывалась гордость, больше смахивающая на отцовскую. Милковичу никогда не приходилось слышать любви в голосе своего отца, но он точно знал: для Галлагера этот невзрачный мальчик был кем-то более важным, нежели просто преданным слугой. — Но ввиду последних событий я горько раскаиваюсь за те случайно оброненные слова. — Что в них плохого? — Тебе не хуже меня известно о самоубийстве на Тауэрском мосту, — Йен усиленно потёр переносицу. — Верно. — Погибшая девушка, Мария, — жена Годольфина, — слова Галлагера произвели ожидаемый шок на Микки, но не успел брюнет как следует переварить услышанное, как новая информация перехватила подачу кислорода, оставляя Милковича беспомощно хватать воздух, отчаянно нуждаясь в нём, как жаждущий — в воде. — Хуже всего то, что детектив Лоррейн оказался прав. Это действительно убийство. Но, в отличие от него я знаю, что убийца — Годольфин. Как бы темноволосому юноше не хотелось тут же выбежать на улицу и судорожно глотать воздух, он содержался, потому как видел, что Йена практически разрывает на части от внутренней боли. На этот раз юноша пересилил свои опасения. Он просто уселся рядом с рыжим и, как умел, сильнее прижал его к себе. Галлагер, словно всю жизнь только в этом и нуждался, поближе прильнул к тёплому телу. Даже внешне сильные люди когда-нибудь могут перегореть. И тогда на помощь приходят сильные духом, принося утешение и растворяясь в этом утешении без остатка. Нет! Милкович резко отшатнулся в сторону, как от огня. Всё казалось неправильным, запредельным, неизведанным, оттого и пугающим. Низкий голос, с недавних пор поселившийся в подсознании и доселе дремавший под несколькими оболочками, проснулся, сообщая о себе сильной пульсирующей болью в висках. Брюнет уже не был уверен ни в чём. Этот поцелуй, объятия, пронизывающие взгляды… ошибка. Стоило догадаться раньше, что никакие друзья, работодатели, прислуги и просто знакомые такого друг к другу не испытывают. Темноволосый юноша никак не мог примириться с тем, что чувствует симпатию к другому мужчине. Ненормальность происходящего лишала последних крупиц самообладания. Всё, что требуется сделать — оттолкнуть Галлагера и забыть это как бредовый сон, желательно навсегда. Так надо. Почему же сам Галлагер этого не понимает? Йен, незаметно смахнув влагу с ресниц, растеряв всю брутальность и независимость, бросил непонимающий взгляд куда-то в бок и обмяк на кровати. — Мария была не самой примерной женой, знаешь… — рыжеволосый юноша, борясь с гложущим чувством где-то под рёбрами, продолжал незаконченную историю. — Её частое отсутствие дома воспринималось привычней, чем присутствие. Годольфин терпел, он сам от природы стеснительный и робкий. Затем всячески пытался привлечь её внимание. Я предложил ему подарить ей приобретённую мною жемчужную пуговку. Годольфин так и поступил, но, кажется, подарок показался миссис де Карс Верони подобием взятки, что, впрочем, так и было. Она жутко не любила, когда её пытались задобрить. Эта девушка всей душой презирала Годольфина, особенно, после того, как оказалось, что он бесплоден. Она считала свою жизнь бесполезной, бестолковой и винила во всём мужа, пытаясь отвлечься алкоголем и ночными кабаками. И вот, во что вылилась копившаяся парнем злость и тайная ненависть. Конечно, Годольфин сбросил жену с моста в состоянии сна и аффекта, но кто будет разбираться?.. Королева вскоре сопоставит все факты, любезно тобой переданные, — на этих словах Йен горько усмехнулся, но не смел кинуть обвиняющего взгляда на Милковича. — А Годольфин сам и не подозревает, что совершил преступление и поэтому до сих пор убивается по Марии. — Мне кажется, Мария не питала ненависти к Годольфину, — убеждённо заявил Микки. — Иначе мы бы не нашли эту самую пуговицу на её одежде. Ты прав, королева в скором времени выйдет на Годольфина, но у нас есть преимущество: сам Годольфин с его даром провидения. Йен, лишённый всяких сил, лишь тяжело покачал головой, утомлённый сложностью ситуации. Свеча, одиноко моргнув, потухла. Когда глаза немного привыкли к темноте, Милкович, полагавший, что сейчас — самое время для того, чтобы уйти, поднялся с кровати. — Не уходи, — невнятный голос Галлагера послышался совсем рядом. — Йен, — Микки старался смягчить свой тон, чтобы рыжий мог хоть слегка отвлечься от слов, которые брюнет собирался сказать. — Тебе не кажется, что происходящее между нами… неправильно? Перед тем, как решающая фраза достигла слуха Милковича, повисла тишина, в которой последний расслышал, как некий сосуд внутри, где находилась вся его невысказанность, громко разбился, смешавшись со словами. — Если это делает тебя свободным, как это может быть неверным? Удары твоего сердца всегда должны заглушать слова других. Иначе, чем ты отличаешься от сотни таких же? Галлагер не пытался насильно удержать его. Галлагер не пытался навязать своё мнение. Галлагер не падал в ноги, чтобы надавить на жалость. Галлагер защищал от безвозвратности. И Микки остался. А дальше была долгая ночь и солнечное утро, впервые за этот дождливый осенний месяц.