Мир в ореховой скорлупке

«Ты чего такой? На работе неприятности?» «Если бы… Лучше бы на работе…» «Что случилось?» «Пришел домой, а мой, обдолбанный, с каким-то мудаком…» «….» «Прости, за дебильный вопрос, а он… эээ… Ну… Совсем?» «То, бля, из тебя пошлости фонтаном брызжут! А то как целка!» «Ты б не хамил. Ребенок-то жив?» «А что ему будет?» «Гыгы )))))) у меня в фантазиях сплошные извращения )))))))» «Дура! ))))))) Ребенок невменяемый. Я его спать уложил. А тому морду набил и с лестницы спустил. Отойдет, завтра же выгоню из дома. И ты можешь назвать меня последней тряпкой, если я позволю ему вернуться!» «Даю тебе пару недель ))))) Ох *потираю ручки* с каким же удовольствием я назову тебя тряпкой )))))» Я третий день лежал в постели с высоченной температурой, в глубине души очень радуясь, что простыл так сильно и, как следствие, остался без Таиланда, куда, скорее всего непременно бы поехал. Еще мне было настолько плохо, что я все ждал, когда же ты придешь. Как назло, приходил только Марк. Петра звонила по сто раз на дню, чем жутко меня бесила. Хотелось лежать в тишине, без маски, с закрытыми глазами и ждать твоего возвращения. «Эта сволочь надо мной издевается!» «Хм… Разве уже прошло две недели?» «Иди к черту! Он теперь притворился больным!» «Что значит притворился?» «Что-что?! Лежит с температурой и делает вид, что вот-вот умрет!» «Погоди. А температура высокая?» «Я не смотрел. Оно мне надо?» «Слышь ты, расфыркался он тут, иди и узнай, будет ли жить ребенок, может ему лекарство нужно, врач, а то помрет, и я не смогу назвать тебя тряпкой по причине вашего очередного мира». «Помрет, ему же лучше будет!» «Иди». Ты опять не пришел. Мне давно не было так плохо. Марк оставлял лекарства, которые я спускал в унитаз, если получалось добраться днем до туалета, или забрасывал под кровать, если он был где-то рядом. Марк удивлялся, что температура не падает, звонил врачу, другому, пытался понять, почему не помогает. Я спал. Или смотрел в окно, едва высунув нос из-под одеяла. В легких покачиваниях занавески мне казалось, что ты пришел. Просто я тебя еще не вижу… Том несколько секунд смотрел, как брата, сжавшегося под одеялом в комок, изредка потряхивает. Его тоже трясло, но от злости и обиды. И хотя он изо всех сил пытался сдерживаться в болтовне с Амели и не показывать ей, какой хук схлопотал по самолюбию, все равно не получалось. Амели еще проявляла сегодня чудеса редкостного идиотизма. Впрочем, с тактом у девушки никогда никаких проблем не было. Как не было и самого такта. Том вообще иногда задавался вопросом, знакома ли она с этим мудрёным словом, так как частенько девушка трепала языком с наивностью слишком развитого пятилетнего ребенка, не думая, что ее словесные пассажи могут кого-то (в частности Тома) полностью обескуражить и сильно задеть. И в какой-то момент Том сам решил не умничать, расслабиться и получать удовольствие, перестав быть дипломатом, подбирать слова, на что, к счастью (ли?), Амели особо явно не обижалась, по крайней мере видимо. Он выдохнул, чуть приподнял одеяло и дотронулся до лба близнеца. Билл горел. Том не удержался. Провел кончиками пальцев вниз по щеке, чувствуя дрожь и ледяной нос. Пальцы коснулись пальцев. Ледяные. Билл попытался согреть их дыханием, но вместо этого лишь надсадно закашлял и поморщился от боли в груди. Я вытер слезинку, скатившуюся из уголка глаза. Надо пожрать что ли… Три дня не ел, лишь пил лимонный напиток, который готовил Марк. Температура… Чертова температура… Вчера чуть не навернулся в ванной. Понял, что не могу больше лежать мокрый, липкий и вонючий, решил ополоснуться перед приходом Марка. Ополоснулся… Хорошо, что не убился. Мотнуло в сторону стены так, что потом долго собирал себя в ванне. Если бы мотнуло в другую сторону, результат оказался бы плачевным. Или это ты меня спас? Не хочешь, чтобы я пришел к тебе? А я ведь скучаю… Том снял шорты и футболку. Нырнул под одеяло, прижимая к себе брата. Билл замер, не веря собственным ощущением. Приоткрыл глаз и глянул на обнимающего его близнеца, весь вид которого говорил о ВЕЛИКОМ ОДОЛЖЕНИИ и не менее ВЕЛИКОЙ ЖАЛОСТИ. В другой ситуации Билл бы вспылил, вытолкнул его вон и смертельно бы обиделся, но сейчас ему слишком хреново. Он уткнулся холодным носом ему в грудь, обнял ледяными конечностями и постарался расслабить мышцы. Получалось плохо, его все равно трясло, но рядом Том, а значит боль пополам, болезнь пополам, жизнь пополам. — Не надо, ты заразишься, — вяло просипел Билл, когда новый приступ кашля прошел. Попытался отодвинуться. Том не дал. — Ты ведь не ел ничего… — Не ел… — эхом повторил он. — Будешь что-нибудь? — Супчик сможешь сделать? Мне очень больно глотать. — Ты поможешь? — Если только удаленно, — улыбнулся. — А я и не позволю тебе встать. Вот согреешься, тогда я пойду готовить. Несколько минут они лежали молча, почти не шевелясь. — Том, между нами ничего не было. Он просто зашел к нам. Захотелось покурить, не на улице же… А дома уже алкоголь… Ничего не было, Том. И Том почему-то поверил. Он не знал, почему. Просто ему очень хотелось верить. Билл умел врать, умел, мог и делал это с завидной регулярностью. Но сейчас Том верил. Верил и любил его больше жизни. И ему было все равно, врет брат или нет. Сейчас Том ему верил. — Надо было лететь. Хотя бы тебе, — в тысячный раз пробормотал я, расстроено глядя на красочный буклет. — Не могу же я тебя одного оставить, — переодевался Марк в спортивные брюки. — Как ты? — Так же. Пока не умер. — Таблетки пил? — Конечно, как ты сказал. — Петра приходила? — Нет, слава богу. Она меня по телефону достала. Только я засну… — я недовольно сморщился. — Поешь чего-нибудь? — Выпью твой компот. Не могу есть, горло болит. — Может тебе суп сварить? И жидкое, и горячее. — А ты сможешь? — Почему нет? «Всё, мне стыдно в этом признаваться, но можешь назвать меня тем словом». «Что-то ты быстро в этот раз отошел. Обычно тебя на неделю, ну, две хватало, а тут и пяти дней не продержался». «Люблю я его». «Я знаю ))))) Мне только обидно за тебя». «А что делать?» «Ничего. Что тут сделаешь?» «Ты перестанешь меня уважать?» «За то, что ты любишь?» «Не мог же я его с температурой выгнать или бросить…» «Ой, давай только вот без этих оправданий. Ты поступил, как мужчина. Я уважаю тебя за это. Но это не повод не называть тебя тряпкой. Ты самая тряпочная тряпка )))))) Бябябябя *показала язык*» «Я знаю. ))))) И если бы ты только знала, как мне обидно за себя. Но я люблю его, люблю больше жизни». «Знаю, Том… знаю…» Болезнь отступала медленно, неохотно, словно ты передумал со мной встречаться. Я все так же лежал в тишине пластом, спал, изредка ел, ползал до туалета и обратно. Первые дни я даже не выходил в интернет, лишь мысленно разговаривая с тобой или Амели. Кстати, Амели на четвертый день прислала смску, спрашивала всё ли со мной хорошо. Я решил не отвечать ей, потому что Петра достала, и получить еще одну Петру в лице австрийки мне не хотелось. Но потом… Мы немного поболтали по телефону, я пожаловался, что ты, когда я последний раз болел, присматривал за мной лучше, поныл (потому что только ей я и могу ныть именно так, как хочу я, а не кто-то там), что Марк все делает не так, и почувствовал себя лучше. Все-таки приятно выговориться. Амели просила писать ей о самочувствии и вежливо удалилась. Так я и делал. Пару раз в день кидал ей смски, что со мной и как. Она отвечала и на этом всё. Никакой приставучести. — Билли, ты прям явный симулянт, — весело рассмеялась Петра, проходя в комнату. — Марк говорит, что тебе, похоже, очень нравиться болеть. И чтобы все вокруг тебя прыгали. Интересно, почему Тому удается найти нормальных подруг, а мне так не везет на женщин? — Его никто не просит прыгать вокруг меня, — огрызнулся я, забираясь под одеяло. — Ты мне не нравишься в последнее время. — Петра, вильнув хвостом, упорхнула на кухню. Я решил не отвечать. Потом передумал. — Ты мне тоже. В кухне раздался грохот и что-то разбилось. Чашка Тома! Я подорвался с места и кинулся к неуклюжей гостье. — Убью! — крикнул, вбегая в помещение, перепугано шаря взглядом по полу, пытаясь найти разбившийся предмет. — Ну, прости, — жалобно захлопала она ресничками, сложила брови домиком и выпятила губу. Чашка Марка. Слава богу. Я сел на табурет и прислонился мокрой спиной к холодной стене. Закрыл глаза. Сердце гулко стучит в ушах. Интересно, я бы смог убить за чашку? — Ты будешь сердиться? — Да черт с ней, — вяло отмахнулся я. Да, за чашку Тома я бы точно ее убил. Том никому не разрешал трогать свою чашку. Он всегда пил только из нее. И стоит она там же, где оставил ее брат. — Ты сам-то как? — Петра собрала осколки и подмела пол. — Бледный… Вообще никакущий. — Уже лучше, — шмыгнул я носом. — Голова только кружится. — Это от того, что не ешь ни черта. Марк говорил, что ты только пьешь. — Я не хочу есть. Да и сплю все время. Что еще Марк говорил? — Да ничего особенного. — Она налила в две чашки кипятка и бросила туда по заварочному пакетику. — Том всегда чай заваривал, — слабо улыбнулся я. А теперь у нас вот чай в «презервативах» завелся. Брат бы выкинул его в первую очередь. — Я не Том и завариваю в том, в чем нашла, — шарила по полкам Петра. — Где тут у вас печенье-то было? Слопали что ли всё? Почему она меня раздражает в последнее время? Сколько я у тебя уже не был? Недели две? — Петра, ты на машине? — Ага, — поставила тарелку на стол. — Ешь давай. Хочешь, я тебе суши закажу или пиццу? У вас там какая-то фигня в холодильнике. — Не хочу. Отвези меня на кладбище. Она захохотала. — Тебя как — в отдельный кабинет или ты просто решил к земле привыкать? Ты, конечно, приближен по виду к покойным, но пока слишком болтлив для них. Я закрыл глаза и задержал дыхание, сосчитав до десяти. Когда она успела стать такой дурой, а? — Марк часто жалуется на меня? — спросил я, чтобы хоть как-то соскочить с неприятной темы. — Нет, что ты! Наоборот! Он говорил, что ты встречался с Арни, а потом тебя, как подменили. Я очень рада за тебя, рада, что ты сделал выбор. Марк заслуживает, чтобы его любили. Он классный. Был бы натурал, я б его себе забрала. Я пожалел, что Марк не натурал. Он действительно классный, но я… — Ты просто не знаешь, чего хочешь. Я думала над этим. Смотри, Том ведь очень ревностно за тобой следил, никуда одного не отпускал, вон на Марка зверем смотрел. Ты привык к тотальному контролю. А Марк он не такой. Ты свободен во всем. Я говорила Марку, что ты привык к строгости, вдруг именно этого тебе не хватает. Скажи, ты его любишь? Что тебе в нем не нравится? — Все нравится, — посмотрел я на потолок, потом на абажур, потом на вытяжку. В следующий раз сделаю вид, что меня нет дома. — А чего ты тогда выделываешься? Я перевел удивленный взгляд на нее. — Я не выделываюсь. С чего ты взяла? — Просто Марк говорил… — Слушай, а вы с Марком обсуждаете, в каких позах он меня трахает? — перебил ее. Так, спокойно. Раз. Два. Три… Петра хихикнула, откусила кусочек печенья, эротично облизала губы и томно произнесла соблазняющим голосом: — Неееет, об этом не надо спрашивать. Когда речь заходит о сексе, Марк аж в лице меняется. Он говорил, что ты божественный в постели. Я хотел нагрубить. Но Петра не виновата, что у меня сегодня плохое настроение и меня все бесит. Она такая же, как всегда. Марк — наша любимая тема в разговорах с ней. Я не видел тебя уже две недели. Ты не снишься мне, не даешь никак знать о себе, я не чувствую тебя… Ты совсем забыл про меня, да? — Поедем на кладбище, а? — жалобно попросил я. — Я на машине туда не доберусь, на такси не хочу, а пешком вообще не дойду. У меня дикая слабость. Я даже из дома никуда не выхожу. Петра задумчиво посмотрела на меня. — Давай в другой раз, — мягко отказалась таким тоном, словно говорила с психом. — Я не был у него уже две недели, — тихо пробормотал я. — Билл, Том вот тут, — приложила руку к моей груди. — Вот тут, — к мокрому лбу. — Вот тут, — обвела кухню жестом. — Том тут, рядом, с тобой. Отпусти его. Каждое слово расплавленным свинцом в открытую рану. — Ты страдаешь, мучаешься, он рядом с тобой страдает и мучается. Кап. Кап. Как же больно. — Отпусти его. Дай ему свободу. Зачем ты ходил на кладбище каждый день? Что в итоге? Заболел? Хочу, как зверь вгрызться в эту рану зубами и рвать ее. Кап. Кап. — Марк так ждал эту поездку в Таиланд. Если ты сам себя не бережешь, то береги хотя бы окружающих. Они живые. Хочу рвать ее. Впиваться в скопившейся в ране яд, который ползет по телу, медленно убивая, и пить его каплю за каплей. Кап. Кап. — Ты нужен им. Ты нужен мне, Марку. Ты меняешь нас на труп. На того, кого нет. Больно. Как же больно. Он есть. Есть! Слышишь, ты, идиотка, он есть!!! Кап. Кап. — Петра, скажи, ты ведь куда-то собиралась сегодня, да? — скрипнул я зубами, сжимая под столом кулаки. — Я хочу помочь тебе. — Я слышал это уже сотню раз. — Билл, ты с этими походами на кладбище простыл и полторы недели тут из себя труп изображал! Что, от жопы отлегло, теперь опять за старое? Попробуй не ходить на кладбище? Зачем ты бередишь рану? Дай ей зажить. Просто позволь ране зажить. — Мы близнецы. Мы не выживаем друг без друга. — Ха! Конечно, вы не выживите друг без друга, если ты целыми днями будешь торчать на кладбище под дождем! Очень скоро ты отправишься к нему. Тебе пинка поддать для ускорения? — Иди домой, — процедил я. — Не пойду, — рыкнула она. — Пойми, Том умер. Всё, его больше не существует, а ты живой… Она еще что-то говорила. Я не слушал. Смотрел на календарь на стене и считал дни. Завтра сорок дней. Тебя со мной нет уже сорок дней. Ты так замотался в своем чистилище, что даже не соизволил мне ни разу присниться? Заебись, брат, ты меня любишь. Сорок дней. Ни разу не приснился. Я вспоминал, как прожил эти дни. Прожил… Когда-нибудь боль отпустит. Когда-нибудь я перестану по ночам смотреть в окно и ждать тебя. Когда-нибудь я научусь засыпать на плече другого мужчины. Когда-нибудь я научусь кончать, не думая о тебе. Когда-нибудь я снова смогу полюбить. Или, нет, даже не полюбить, потому что полюбить я больше никогда и никого не смогу, когда-нибудь я научусь жить с этой болью и не чувствовать ее. А по утрам когда-нибудь я научусь кончать с твоим именем на устах и образом в голове, и тут же забывать об этом. И не вспоминать. Как будто этого утра никогда не было… Ничего никогда не было. Мне не будет больно когда-нибудь. В душе не будет все переворачиваться. Однажды я пойму, что вокруг есть мир, в котором нет тебя, что ты умер, а всё так же живет, словно ты есть или тебя никогда не было. Только когда настанет это нибудь? Пожалуйста, скажи, когда оно настанет. Я обведу эту дату ядовито-красной губной помадой Петры, а потом удавлюсь, чтобы никогда не дожить до нее. Странное состояние. Словно какой-то перелом во мне. Вечером придет Марк, и я опять буду ластиться к нему и говорить то, что он хочет слышать. Я словно играю роль в театре абсурда. Моя жизнь — сатирическая драма с элементами фарса. Хотя нет… Моя жизнь — это фельетон. Фельетон на самого себя и с собой в главной роли. Только затянулся он как-то. Хочется найти пистолет и поставить точку. Занавес! Аплодисменты. Петра вытащила меня немного погулять. Сначала мы просто брели по улицам, и я удивлялся, насколько за эти полторы недели изменилось все вокруг. Уже кое-где вылезла зеленая трава, и крокусы с подснежниками рассыпались мелкими яркими камушками по черной земле клумб. Стало теплее, солнечнее. Но пахло пока что сыростью и талым снегом. Природа постепенно просыпалась. Интересно, а я смогу проснуться? Когда-нибудь… Потом мы прошвырнулись по магазинам, и я купил себе новые джинсы, потому что старые стали невыносимо велики и сидели на заднице некрасивыми складками. Купил новые кеды и цепочку с браслетом. Еще я видел бандану, которая бы тебе непременно понравилась. Я долго на нее смотрел, а потом положил в корзину. Ничего не могу с собой поделать. Ты никогда не возвращался из магазина без какой-нибудь безделушки для меня. А я всегда что-то покупал тебе. Мелочь, а приятно. Даже не понятно кому приятнее — тому, кто получил подарок, или тому, кто выбирал. Стало немного легче. Я даже перестал беситься и злиться на Петру. Утро следующего дня началось с неожиданного скандала. То ли Марк не выспался, то ли встал не с той ноги, не знаю… Я попросил отвезти меня на кладбище или оставить деньги на такси, потому что свою наличность я вчера потратил, он и разорался. Я обиделся. Марк разорался еще громче и ушел, даже не позавтракав. Я так и не понял, чего он завелся. Послонялся по квартире пару часов и собрался к тебе. Все-таки сорок дней, да и не был я уже две недели у тебя… — Марк! Где ключи от квартиры? — орал я в трубку, прижимая ее плечом к уху, прыгая на одной ноге в тщетной попытке завязать шнурок на кеде. — Я не знаю, где ты их бросил, — прошипел он недовольно. — Билл, я занят сейчас. — Мне плевать, что ты занят! Где мои ключи? Я положил их на полку у телефона. Куда они делись? Утром они были на месте! — Вот куда положил, там и возьми. — Их там нет! Мне надо выйти из дома, я не могу оставить квартиру открытой. — Я чем могу тебе помочь? Если надо уйти — ищи ключи и проваливай! Или мне приехать и заглянуть под кровать? — Что ключам делать под кроватью, если я клал их на полку?! — Вот куда положил, там и возьми! — заорал он и повесил трубку. Дьявол! Какого черта! Я снова принялся лазить по карманам, перетряхивать пакеты и коробки, двигать мебель, в надежде отыскать пропажу. Черта с два! Я даже обувь проверил. Ничего. Ты смотрел на меня из гостиной и улыбался. Ненавижу тебя, ублюдок! Это ты со мной в прятки играешь? Охренеть, как круто! Нашел себе развлечение по душе? Поржал? Доволен? Ну и вали к чертям, тварь! Не поеду никуда. Сиди там один, как придурок! Вообще больше к тебе не поеду. Тоже мне, нашел себе великого плакальщика. Свалил на небо? Тебе там хорошо? Удобно? Вот и проваливай! А я больше к тебе ни ногой! Я скинул кеды, бросил куртку на пол, забрал ноут и ушел в спальню. Это единственное место, куда я еще не приволок фотографию Тома. И не приволоку! Назло! Сиди там на своем небе и дохни от зависти, как меня тут трахают. Бросил меня? Оставил одного? Круто! Пожинай плоды своих трудов. «Я начал покрывать твою спину поцелуями от шеи до самого копчика. Ты заурчал, как большой кот. Смазав пальцы, ты начал их постепенно погружать в меня и разминать плотное кольцо мышц. Я возбужденно задышал и направил твой набухший член себе между ягодиц». Что за хрень? Мое лицо вытянулось, а глаза стали большими-большими. Ты, парень, рехнулся что ли? «Я привстал чуть выше, чтобы тебе было удобно, одной рукой удерживая свое тело, а другой поглаживая свой увеличившийся член. Наконец-то головка вошла. Я охнул. Ты делаешь мне так одновременно больно и приятно…» Что за вашу мать, я спрашиваю? То есть ты вот этим с ним занимался? Ты трахал меня вечерами, а потом сваливал в свой Интернет, чтобы словесно оттрахать этого опарыша с-Маленьким, надрочиться вдоволь и приползти ко мне под бок? А не охренел ли ты, Томми? «Я помогаю члену рукой, пока ты тихонько меня насаживаешь, прижимаясь к моей пояснице. Через минут руку можно уже убрать — головка проскочила узкое место, и член вошел почти наполовину. Ты до боли сжимаешь мои бедра обеими руками…» Ах ты… О, черт! Твою мать! Дерьмо! Дьявол! Ах ты виртуальный чупа-чупс! Ну, погоди, гаденыш! Я тебя отучу, как к чужим мужикам клеиться! Я мухой рванул на форум, на котором зависал Том. Так, самая людная тема… Ага, обсуждаем новости? Отлично! Это будет шикарная новость. Нашел его тему. Круто. Надо поставить перекрестную ссылку. Так… Сообщение цитируется полностью. Ха-ха-ха, отлично! Сейчас ты станешь звездой, мой юный друг. Сохранил на комп из ящика брата все фотографии, какие смог найти, и перезалил на YouTube главную свою жемчужину — ролик с дрочиловом. Он столько всего наслал, что мне понадобилось полчаса, чтобы не только просмотреть фотки и видяху, но и покурить пару раз от открывшегося зрелища. Так вот чем ты занимался, братик, пока я скучал в одиночестве? Отлично! Просто отлично! Я несколько раз перепроверил собственное сообщение. Да, вот так красиво. Сколько у меня есть времени? Несколько минут. Мне хватит. Я дал ссылку на его тему с фотографиями. Выудил из той же темы несколько лиц. Я выложил фотографии его голого, дрочащего, подставляющего задницу, засовывающего туда вибратор, с нарисованным на впалом животе сливками сердечком и именем Том. Везде лица, закушенная губа, закатившиеся в блаженстве глаза. Сперма на животе. Видео, как он сам себя удовлетворяет. Да, милый, да. Прости, так было нужно… Отправить. Другая тема. Отправить. Еще одна популярная тема. Отправить. Отправить. Отправить, пока не забанили. Отправить… Возненавидь моего брата! Возненавидь до кончиков его косичек. Даже имя его возненавидь! Отправить. Ник возненавидь! Еще одна тема. Отправить. Пусть все видят твое сердечко из сливок и твой мелкий чупа-чупс, чупасос! Еще одна тема. Отправить. «Вы не можете добавлять сообщения». Всё. Десять ТОПовых тем. О, да, опарыш. О, даааа… Вот теперь моя душенька довольна. Звонок. Амели. Ну? — Билл!!! — завопила она дурным голосом. И из трубки полился отборнейший мат, срывающийся в звонкий визг. Да, с-Маленьким, да, никто не смеет даже думать о моем брате и фантазировать на его тему! — Ты спятил?! — наконец-то задала она цензурный вопрос относительно нормальным голосом. — Он столько Тому гадости написал, — зловредно усмехнулся я, закуривая. Надо как-то выйти с форума, а то не могу посмотреть радостные лица форумчан. Сколько человек получили цитаты-уведомления? — Ты охренел, — не то со слезами в голосе, не то устало выдохнула девушка. — Зачем, Билл? Принц же хороший. Дурной, конечно, но хороший. Он не заслуживал такого. — Такой же хороший, как ты? — презрительно морщась, поинтересовался я. Она не ответила. Вздохнула. Я держал трубку у губ и выдыхал ей в ухо дым, злобно скалясь тебе. Ну, что, ты получил удовольствие, братан? Ты счастлив? Улыбаешься? Ну-ну, улыбайся… — Билл, зачем? — тихо и расстроено повторила она. — Я так хочу, понимаешь? Я. ТАК. ХОЧУ. Я! И никто иной! Я устал от вранья. Устал от фальши. Я ненавижу его, потому что он крал МОЕ время у МОЕГО брата. Время, которого мне не хватило. — Ты придурок. Ты засрал имя своего брата. Его любили на форуме и уважали, а ты… Ты не достоин Тома! Не достоин даже его памяти! Ты не достоин называться его братом, потому что брат бы никогда так не сделал… — Да что ты знаешь о нас?! — Я знаю, что Том был честным, порядочным и классным парнем. А ты… Мне даже сейчас говорить с тобой противно. — Да пошла ты! — я швырнул трубку. Сука. Трое негритят в зверинце оказались, Одного схватил медведь, и вдвоем остались. Мой взгляд упал на справочник. Рыболов… Я же забыл про Рыболова. Я видел свое отражение в экране телевизора. Видел, как рот растянулся в хищной улыбке, а глаза сверкнули. Двое негритят легли на солнцепеке, Один сгорел — и вот один, несчастный, одинокий. Внутри пусто. Я не хочу, да и не могу съездить к тебе на кладбище. Не хочу никого видеть, слышать и знать. Я убью любого, кто приблизится сейчас ко мне. Я ненавижу этот мир, потому что в нем нет тебя, света, воздуха, жизни и счастья. В моем мире темно, Том. А как дела в твоем мире без меня? Твое здоровье, Томми! Чин-чин… Последний негритенок поглядел устало, Амели позвонила вечером, когда я уже надрался так, что с трудом ворочал языком. Она говорила сдержанно и очень холодно. Попросила сфотографировать свидетельство о смерти, сказала, что ради доброго имени Тома уладила с администратором мой психический выкидыш. Меня аж разбанили. Я вяло поломался, пытаясь понять, хочу ее послать или нет, но потом понял, что, по сути, она права. Я это понимал даже будучи не в себе. Выслал ей картинку. Пусто, как же пусто внутри. И Марка нет до сих пор. И звонить ему не хочется. Сорок дней назад ты утром еще мне улыбался, а ночью… Он пошел повесился, и никого не стало. — Ты видел, я кинула тебе ссылку на тему? Только, пожалуйста, посмотри ее гостем. Не надо народ травмировать, хватит на сегодня креатива, — мягким голосом говорила она. — Ами, сегодня ведь сорок дней, — всхлипнул я, роняя слезы на футболку. — Я знаю, Билл. Я хотела приехать, но побоялась, да и ты болел. Как ты? — Так… Могло быть лучше… Я бы хотел, чтобы ты приехала. Меня все достали. Я всем вру. Я живу не своей жизнью, Амели. Я стараюсь любить не того мужчину, я фальшиво улыбаюсь своей подруге, я никого не хочу видеть. Мне нужен только он. Я хочу, чтобы он вернулся или забрал меня к себе. Я говорил и говорил, а она всё слушала и слушала. Я говорил всё, что наболело, выливал на нее свою обиду и злость, я плакал, а она слушала. Я не стеснялся быть рядом с ней слабым. А она не пыталась остановить меня в моей слабости. Я не боялся упасть еще ниже, потерять ее доверие. А она не говорила мне того, чего я не хотел слышать. Я плакал. Она слушала. Я говорил. Она молчала. Она словно врач в больнице вымывала гной из моей раны. Рана болела, ее жгло, но я знал, что потом будет легче. Я читал ей вслух комментарии к ее теме памяти моего брата. Там была его красивая улыбающаяся фотография и ссылка на мою кривую фотографию свидетельства. И много-много комментариев: теплых, расстроенных, коротких и длинных. И я был не один. Все эти чужие мне люди любили моего брата, общались с ним, ценили его. Я вдруг обрел какую-то почву под ногами, как будто перестал падать. Осталось только найти в себе силы подняться, если все эти травмы окажутся совместимыми с жизнью. Но я не знаю, хочу ли встать… Вокруг все те же люди, И я устал от мест, устал от лиц Тех, кто гонится за чем-то с самого утра, кто каждый день Бежит в никуда, в никуда. И глаза их полны слез, Но нет эмоций, нет эмоций. Я прячусь, я хочу скрыть печаль, Завтра не настанет, не настанет. Mad World (с) Adam Lambert http://www.youtube.com/watch?v=bXGBWQdHsyQ