Мир в ореховой скорлупке

За окном кто-то плачет, кого-то зовут Торопливые чьи-то шаги, дождь как шорох страниц Без тебя, бессмысленный весь мой труд Музыка и стихи, шум дождя и пение птиц Пожалуйста, будь моим, пожалуйста, будь моим смыслом Мы одни на целой земле, в самом сердце моих картин Целый мир придуман, целый мир придуманных истин Я нуждаюсь в твоём тепле, я хочу быть смыслом твоим. Будь моим смыслом (с) Fleur

Множественная личность — психический феномен, при котором человек обладает двумя или более различными личностями, или эго-состояниями. Каждая альтер-личность в таком случае имеет собственные паттерны восприятия и взаимодействия с окружающей средой. Людям с множественной личностью определяют диагноз «диссоциативное расстройство идентичности», или «расстройство множественной личности». Данное явление известно также под названиями «расщепление личности» и «раздвоение личности». Не следует путать с шизофренией. Я закрыл окно википедии. Не стоит путать с шизофренией… У кого бы проконсультироваться? Давай размышлять логично. Я ведь отдаю себе отчет в происходящем? Отдаю. Но когда я переодеваюсь в одежду брата, то начинаю вести себя, как брат. Значит, не отдаю. Том как бы оживает и через меня и мои поступки общается с миром. Я контролирую этот процесс? Иногда кажется, что нет. Эдак я ориентацию сменю. Тоже стану мачо, которое ебет всё, что шевелится. Урод… Нет, ну какой урод, а! И тут нагадил! Он, даже бросив меня, умудряется вредить! Вот что за человек дерьмовый! Я посмотрел на часы — Эрих небось заждался. Или побыть сегодня капризным Биллом и никуда не ходить? Тоже идея… Хотя не менее дерьмовая, чем идея ходить в шмотках Тома. Я послонялся по квартире… Не стоит путать с шизофренией… А если я заболел? Если всё, конец? На кровати лежали штаны с низкой мотней, широкая футболка и теплая рубашка в клетку размера икс-иск-эль. Нет, надо взять себя в руки. Эрих… Допустим, у Тома важная встреча и он не смог прийти. Я глянул в зеркало… Иногда в нем появлялся Том, улыбался мне и говорил: «Привет, Билл!». В последнее время он появляется там все чаще. Я стал нуждаться в его «Привет, Билл!». Я, кажется, не могу отказаться от них. От этих двух слов, которые значат для меня так много. Икс-икс-эль… Я стал нуждаться в Эрихе, потому что Том появлялся только рядом с ним. Так смешно… Я ненавидел себя за то, что к нему ты приходишь, а ко мне нет. Сука! Если бы я мог убить тебя лично, я бы убил. Я бы и Эриха убил, если бы знал наверняка, что ты придешь ко мне. Только вот потом, возвращаясь домой, я умираю… Не ты, сука, смотрящая на меня из зеркала, улыбающаяся и говорящая: «Привет, Билл!» — а я. Я! Твой гребаный брат! У которого развилось диссоциативное расстройство идентичности! Потому что ты больше не любишь меня! Не приходишь ко мне! И даже, сука, не снишься! Почему ты мне не снишься, Томми? Ведь сколько времени уже прошло, а ты… Звонок оторвал меня от рассматривания собственной кривой рожи в зеркале. Я бы себе тоже такому не снился. — Привет, Марк! — Я очень старался, чтобы голос звучал как можно радостнее и беззаботнее. — Чем ты занят, малыш? — ласково спросил он. — Вот думаю, разбить ли мне зеркало в спальне. — Разбей, я разрешаю, — рассмеялся он. — Может, когда ты добьешь свою несчастную конуру, согласишься на переезд. Я поморщился. Даже не так… Я оскалился и зло прищурился. — Тогда я, пожалуй, не буду его трогать, — хохотнул в ответ. Хотелось выматериться и бросить трубку. — Хочу вечером пойти в клуб. Как ты на это смотришь? Отрицательно. — Конечно. Только, как ты думаешь… — Если ты переживаешь, что Том расстроится, что ты и года не относил по нему траур, то спешу тебя обрадовать, — ему все равно, — сквозь смех выдал Марк. — Том бы обрадовался, что ты живешь, а не сидишь дома, как старый пенек. — Марк, — промямлил я. — Билл, помни, обыватели считают, что после тридцати у геев нет жизни. Всё, их надо списывать со счетов и отправлять в дом престарелых… — Что за херню ты несешь? — поморщился я. — Тебе самому-то сколько? Тридцать пять или тридцать семь? — Конечно! Поэтому я нашел двадцатидвухлетнего пацана, и пытаюсь продлить себе молодость, — захлебывался он от собственного остроумия. И пьешь его кровь, принеся в жертву второго близнеца… Я не стал отвечать, он бы все равно не услышал. Сгреб одежду Тома и убрал в шкаф. Том сегодня не придет, можно даже не стараться. — К девяти будь готов. Я скрипнул зубами. Не хочу. Никуда не хочу. — Слушаюсь и повинуюсь, — отозвался кокетливо. Ничего не хочу. Устал так, словно сто лет не спал. Хочется завернуться в плед и отсыпаться как минимум неделю. Кто ж мне даст… Марк попрощался и повесил трубку. Я перевел взгляд на фотографию брата — извини, Томми, сегодня свидания не будет. Видишь, у меня дела… Вечер был чудесным. Марк почти не развлекался, только пил виски, сидя у стойки. А я гулял на полную катушку. Я закрывал глаза, представлял, что ты сидишь где-то в темноте зала, и танцевал, танцевал, танцевал только для тебя. Я знал, как ты любишь, знал, что заводит тебя, и я отдавался танцу так, словно отдаюсь тебе. Ласкал тело, кусал губы, приоткрывал рот и закатывал глаза. Руки по телу. По бедрам. Голова запрокинута. Язык по губам. Я люблю тебя, Томми. Я так тебя люблю. Ты смотришь на меня. Сегодня ты любишь меня. Обожаешь. Гладишь. Целуешь. Я твой этой ночью. Только твой. Ты только вернись. Вернись, ну, пожалуйста, вернись. Я больше никогда не буду принадлежать чужим… — До вечера, дорогой. — Марк поцеловал меня в плечо и погладил по щеке. Я сонно ему улыбнулся. Его рука скользнула под одеяло и быстро пробежалась по боку и бедру. — Нуууу, — протянул я, отодвигаясь подальше. — Ты сейчас свалишь, а что мне делать со стояком? Он опустился на одно колено и сгреб меня в охапку. Дыхание на шее. Язык щекотит мочку. Низ живота опять наполняется теплом, я чувствую, как кровь приливает. — Марк, — пытаюсь вырваться. Смеюсь. — Билл, — передразнивает он меня. И тоже смеется. — Если ты мне не поможешь… Сию минуту… — Его рука нагло расположилась между ног. Палец чуть касается яичек. Щекотно. — Скажи, похоже, что я хочу тебе помочь? — Марк отстранился, поднес руку к носу и шумно втянул воздух. — Я буду вспоминать о тебе сегодня весь день. А твой запах не позволит мне расслабиться ни на секунду. Я заберу его с собой. — А я?! — возмущенно откинул я одеяло, демонстрируя торчащий член. Марк пожал плечами и лукаво улыбнулся: — Не мне тебя учить, малыш, что с этим, — он поиграл бровями, — делать. Я запустил в него подушкой. Он ловко увернулся. — Пока, — махнул от двери. — Проваливай, садист, — лягнул я воздух ногой и потянулся. Все-таки общение с Томми идет мне на пользу. Даже настроение хорошее после вчерашнего. Хотя голова слегка и болит. Я пожарил четыре яйца с беконом, сделал тосты и сварил кофе. Хочется чего-то такого… Погулять что ли сходить? По магазинам прошвырнуться. С Петрой. Перед шкафом у меня опять случилась дилемма — икс-икс-эль или икс-икс-эс? Надо же всего одна буква, а какая колоссальная разница! Просто две жизни. Две параллели. А параллельные линии никогда не пересекаются. Икс-икс-эль против Икс-икс-эс? Кто я сегодня? Я или ты? Ты или я? Я человек-кукла. Человек-манекен. Деревянная модель на шарнирах без лица и пола. Болванчик. Из меня все пытаются сделать марионетку. А что? Очень удобно. Каждый дергает так, как хочет, и видит ту эмоцию, какую хочет. Что хочет видеть Марк? Любовь. Дергаем за одну ниточку — Билли влюблен. Что хочет от меня Петра? Беззаботности. Дергаем другую ниточку — Билли счастлив. Кто я для Амели? Брат парня, с которым она приятно проводила время, перетирая мои кости. Нет парня, зато теперь с его братом можно мило перетирать кости самого парня. У меня нет лица. Я не нужен ей без Тома. Нам просто не о чем будет говорить. Что я для Эриха? Для Эриха я тень на шторке. Вот кукловод дергает за ниточки и тень радостно танцует. Вот кукловод обрезает удерживающую меня в этой жизни пуповину, и я лечу вниз. Падаю. Разбиваюсь. Эрих даже не знает, что я и моя тень — это вовсе не тот крутой супермен, о котором он думает, это всего лишь безжизненный манекен, болванчик, у которого нет лица, нет пола, нет души, нет сердца, нет крови, нет ничего. Даже ты, Томми, придумал, как управлять мной оттуда. Икс-икс-эль или икс-икс-эс? Вот в чем вопрос. И твоя марионетка без лица, души и собственного я опять танцует так, как хочешь ты. Выбирай — икс-икс-эль или разрешишь мне сегодня побыть икс-икс-эс? Мы брели с Петрой по улице и болтали, смеялись, радовались апрельскому солнцу и пению птиц. Она рассказывала, как не могли угодить одной клиентке, которая все время хотела, то так сделать прическу, то эдак. При этом волосы у клиентки были подстрижены едва ли не под ноль, но она мечтала о разноцветной башке и чтобы еще выстрижено было узорчиками. Петра передразнивала ее, крутила у лица кроваво-красными ногтями с росписью, кривила ярко-бордовые губы и изгибала тонкие нити бровей, тщательно нарисованные карандашом. Всегда задавался вопросом — зачем выщипывать брови под ноль, чтобы потом рисовать их карандашом? Я ловил себя на мысли, что совершенно не думаю о брате. Эти мысли-удивления молниями вспыхивали где-то на задворках сознания и исчезали, снова погрузив разум в темноту. Я стал как-то по-особенному забывать тебя, Том. Забывать реального, подменив его виртуальным. — Так и должно быть, — самодовольно кивнула Петра. Я удивленно посмотрел на подругу. Она умеет читать мысли? — Ну чего ты глаза вытаращил? Сколько прошло-то уже? Три с лишним месяца. — Прости, а я говорил вслух? — растерянно пробормотал я. — Ну, ты сказал, что стал подменять память о Томе реальном своими мыслями. Типа, ты теряешь с ним связь. Я и говорю, что так должно быть, потому что прошло достаточно времени… — Стой! И давно я говорю сам с собой? — я схватил ее за плечо. Петра отступила на шаг назад и аккуратно разжала мои пальцы. — Бывает. — И что я еще говорил? — нервно заорал я. — Билл, успокойся. Что ты орешь? Бывает говоришь. Все больше о Томе. Задумаешься о чем-то и идешь себе под нос бубнишь, как будто говоришь с кем-то. Я с трудом проглотил колючий ком. — И давно это со мной? — шепотом. — Да ты всегда таким был. Я сначала шарахалась, потом привыкла. Внимания даже не обращаю. Говорят, что у близнецов это нормально. Типа ты не с собой говоришь, а с братом. — А… А Марк знает? — пискнул, срывающимся в истерике голосом. — Конечно. Марка это даже веселит. Я поискал глазами что-нибудь, обо что можно было бы приложиться лбом. Так… Чтобы сильно… До крови. Да-да, чтобы лопнула кожа, треснула кость и из головы вытекло то, что я наивно принимаю за мозг. — Билли, ну ты что же? — участливо заглянула мне в глаза Петра, а потом обняла. — Не грузись ты так. Ты, когда в себя погружен, всегда такой… С прибамбахом… Я вздохнул. — Да как-то не задались у меня последние месяцы, прости… — Не бери в голову, — легкомысленно махнула она рукой. — Когда Том был жив, ты редко выпадал из реальности. Сейчас его нет, почаще. Ты словно с ним говорить начинаешь… Пара фраз… Обрывается… И ты снова с нами. — Это шизофрения. Я читал… Это точно она… — Дыхание срывалось. — Нет, глупости это. Вы же ходили к Арнольду. Он бы сказал, что ты того… — она покрутила пальцем у виска и присвистнула. — Том был таким же. Честное слово. Я пару раз замечала, как он сам с собой спорит. Да что там говорить? Мы все сами с собой говорим! Что же теперь вокруг одни шизофреники? Просто в этот раз ты так горько заявил, что Том становится в тебе другим, что я решила тебя поддержать. — Со мной никогда такого не было, — замотал я головой. — Поверь мне, было, — твердо сказала Петра и засмеялась. — Не веришь мне, спроси у Марка. — Все брошу, побегу с Марком на эту тему беседовать. — Вот и отлично. Пойдем где-нибудь перекусим, да я поеду. У меня сегодня свидание. — Петра, — протянул осуждающе с улыбкой, которую я с трудом вымучил на лице. — С тем белобрысым уродом, который тебя бросил две недели назад? — Ты ничего не понимаешь в любви, Билл, — с умным видом заявила она. — Я вообще извращенец, — искренне признался я, вызывая у Петры приступ хохота. Теперь вот сам с собою разговариваю для кучи. Надо контролировать язык. Нельзя проколоться ни с Марком, ни с Эрихом. А я-то еще удивлялся, как это Том читает мои мысли? А они вот — все на ладони. Бери — не хочу. Петра убежала, обвешенная сумками, словно сейчас не апрель, а канун Рождества. Я заказал себе еще мохито. Домой не хотелось. Эрих обзвонился. Марк тоже звонил пару раз, но у меня не было ни малейшего желания с ним говорить. Нет, все нормально, все по-прежнему, просто… просто… Я стал редко бывать у тебя, Том. Редко думаю о тебе. Как-то почти не вспоминаю… Ну, то есть вспоминаю, но как-то не так… Что со мной, Том? Неужели время стирает твои очертания? — Билл, привет! — Я чувствовал, что Амели улыбается. Голос теплый и радушный. — Как ты? — мягко спросил я, выпуская дым колечками. — Соскучилась. — Прилетишь? — Ты хочешь? — Я был бы тебе рад. — Тогда прилечу. — Когда? — После выставки в Голландии. Хочешь, приезжай туда. Погуляем… — …Покурим, — подхватил я. Она засмеялась. — Сходим в клуб, выпьем… — …и я буду танцевать. — Для Тома. — Забили. Только… — она замялась. Я напрягся. — Что только? — Только если я напьюсь… — Обещаю, что присмотрю за тобой, — хихикнул я. — Нееее, — протянула она. — Если я напьюсь, не пускай меня к караоке. У меня совсем нет слуха. — Да ну и черт с ним. Мы одновременно замолчали. Я слушал тишину и улыбался. По крайней мере, с ней мне не надо ничего изображать. С ней я буду танцевать для Тома, могу даже одеться в одежду Тома, ходить, как Том, и говорить, как Том. И она не скажет мне ни слова. — Ами, скажи, а если я оденусь, как Том, ты будешь против? — осторожно спросил очень тихо. Она молчала две секундных вечности. — Мне бы хотелось его увидеть, — ответила вкрадчиво. Я криво улыбнулся, а глаза наполнились слезами. — Он придет. К тебе придет… — С трудом пропихнул вовнутрь комок, стоящий в горле. — Ко мне не приходит. — Мы будем гулять втроем. Я, ты и Том. Я кивнул. Слезы катились по щекам. И сбросил вызов. Чтобы она не слышала, как я плачу, сидя с кривой улыбкой на полморды. Он придет. К тебе придет. К тебе и Эриху. Телефон в руке ожил и завибрировал. Прежде чем он подал голос, я, не глядя, нажал принять вызов. — Том! — Дерьмо, мы с братом сегодня такие популярные, куда деваться. — Я ждал тебя весь день. — Эрих, — промямлил я. — У меня случилась встреча… Я даже не обедал еще… Ты же знаешь, какая у меня собачья работа. — Ты мог позвонить? Конечно, мог. — Эрих… — Ты обещал приехать. — У меня работа. — Ну, так отпросись. — Сейчас, я все брошу и понесусь к тебе. — Ты обещал. — Сколько тебе лет? — возмутился я. В ухо пищала вторая линия. — Ты обещал. — Эрих, я занят. У меня клиент на проводе. — Тебе клиент дороже меня? — Не будь тупой идиоткой! — рявкнул я так же, как это сделал бы Том. Аж голос прорезался. Гандон, все настроение испортил. Эрих что-то там всхлипнул и явно в истеричном припадке бросил трубку. Да пошел ты. — Билл?! — обеспокоенно требовал ответа Марк. Господи, как вы мне все надоели. — С тобой все в порядке? — Да, папочка. Я жив, здоров. Шапку надел, горло укутал, куртку не расстегивал, — выпалил я недовольно. — Перестань ёрничать, — осадил он меня. — Я вечером задержусь. Буду совсем поздно или поеду домой ночевать. Туда ближе. Просто хотел предупредить. — Хорошо. Я закрою дверь на замок и буду всю ночь бояться под одеялом. — Вот и хорошо, — зло фыркнул Марк. Вот и отлично — весело подумал я. Значит, Эрих, ты хочешь меня видеть? Ну что же, желание любовника Тома — закон. Собирался я недолго. Как-то было не очень понятно, зачем он меня так страстно зазывает. Нет, ну то есть я-то, конечно, понимал ЗАЧЕМ, зато я не сильно понимал, ЧТО я там буду делать. Меня никогда не привлекал секс в топе. С детства, с самых младых лет я ощущал себя не в своей шкуре. Мне нравилось одеваться, нравилось прихорашиваться, танцевать, рисовать, творить, сочинять. Меня убивали грубые мальчишеские игры. Они не сочетались с моим макияжем и маникюром. Я дружил с девочками, дразнил их и вообще всячески над ними глумился. А ребята глумились надо мной. Впрочем, надо мной они глумились не особо долго. Когда Том подрос настолько, что смог давать отпор за нас двоих, моя жизнь стала гораздо более спокойной. Том хулиганил, дрался, крутил романы, завоевывал и кидал девчонок, и всегда возвращался ко мне. Такой сильный, такой смелый, такой мужественно-уставший. С ним можно было лежать рядом, слушать, глядя прямо в глаза, трогать, говорить. Со мной Том был Томом, а не супергероем. И он точно так же смотрел, точно так же трогал, говорил, рассказывал… показывал… учил… — Привет, Билл, — сказал мне Том из зеркала. Махнул рукой и пошло улыбнулся. — Привет, Том, — подмигнул я ему. — Какой сюрприз ты приготовил на этот раз, брат? У нас никогда не возникало вопросов по поводу того, кто где. И хоть мы пару раз пробовали изменить мою роль, мне это не понравилось. Я любил, чтобы трахали меня, доводили до экстаза, так, чтобы казалось, будто сейчас разорвет от удовольствия. Я люблю брать. Брать — во всех смыслах этого слова. Квартира у Эриха оказалась маленькой, но очень уютной. Одна спальня, маленькая гостиная-студио, которую от кухни отделяла барная стойка и огромный мягкий диван. Эрих поцеловал меня в щеку и унесся на кухню, бормоча, что из-за моего опоздания, теперь все заново надо разогревать. Я прошел в гостиную, с каким-то истеричным ужасом думая, что меня-то позвали на праздничный ужин, за которым последует не менее праздничное совокупление, к которому я совершенно не готов. Том всегда был сверху. Всегда. Это вообще не обсуждалось. Он берег целку своей задницы зорче какой-нибудь девственной монашки, пообещавшей себя богу в обмен на вечный кайф в раю. На нервной почве меня колотило, аж иногда стучали зубы. Эрих скользил по кухне так, словно вальсировал со сковородками и бокалами. По пояс голый. Какое красивое тело. Худой очень. Как я. Хотя, нет, подкаченный. Просто физиология такая… тощая… Зато задница удалась. От моей-то вообще ничего уже не осталось. Кости таза, кажется, торчат сквозь ягодичные мышцы. Босиком. — Томми, ты чего такой? Словно первый раз? — Да ладно, — нервно хихикнул я. — Сколько я у тебя был? — посмотрел испытывающе. На лице натянута ухмылка. Эрих закатил глаза к потолку, словно высчитывая что-то… Бля, сколько же он у тебя был, сука? — Сбился со счета, — захохотал он. Ненавижу тебя, ублюдок! — Хм, очень смешно, — фыркнул я, отворачиваясь, чтобы он не заметил моих бешено блестящих глаз. Я вдруг понял, что у меня на него не встанет. Я ж не извращенец, чтобы трахаться с собственным отражением в зеркале. Нет, можно попробовать включить Тома, который трусливо драпал сейчас из меня, но Том включаться категорически отказывался. Сейчас на белом кожаном диване в гостиной любовника моего брата сидел растерянный Билл, которого планировали заставить заниматься аморальным сексом — с мужчиной! Я пискнул, кусая губы. Твою мать… Что ж я маленьким не сдох? Можно встать и уйти пока еще не поздно. — Томми, держи. — Эрих протянул мне стакан с виски. — Ты напряжен. Устал? Я так рад, что ты приехал. — Да, у меня был трудный день. — Хождение по магазинам с Петрой кого хочешь утомит. — Ты прости, что я так настаивал… — мялся он, сидя передо мной, поджав ноги. Я косился на тонкие колени, которые скромно касались моего бедра. Его рука дотронулась до моей. Пальцы холодные. Тоже нервничает. Я поправил прическу. Без косметики чувствую себя неуютно. Дурацкий Том, мог бы хотя бы губы красить… — Ты такой холодный сегодня, — комично скривил брови парень. — Зато ты такой горячий, — парировал я, борясь с искушением удрать вслед за Томом. Зачем я здесь? Нет, давай, Билл, играть до конца. Будь что будет. Я должен понять, почему брат изменял с ним, «сбиваясь со счета». — Расслабься. Сделать тебе массаж, как ты любишь? Я нервно дернул уголком губ. Том любил массаж? Нет, он не сопротивлялся, когда я его тискал, любил, когда гладил, но массаж? Все чудесатее и чудесатее… Залпом опрокинул в себя ледяной напиток. Надо напиться, тогда будет не так страшно. Том! Том! Вернись! Гад ты эдакий. — Ты сидишь так, словно тебя сейчас невинности будут лишать, — видимо очень «остроумно» пошутил Эрих. Сегодня не мой день. Сегодня явно не мой день. Как и последние сто четырнадцать дней до этого. Что я тут делаю? Зачем я здесь? Всего каких-то сто четырнадцать дней без тебя, а как чертовски круто изменилась моя жизнь. Кажется, что я вот-вот проснусь, кто-то разбудит, кто-то пихнет в бок, потеребит за плечо и скажет: «Вставай, лентяй!», а я лягну тебя ногой или нет... ухвачу тебя за руку и дерну на себя, чтобы ты упал. Ты будешь смеяться и целовать меня… Целовать… Эрих целовал меня очень мягко и вкрадчиво, словно спрашивал разрешения. Я не сопротивлялся, стараясь понять, что чувствовал Том, когда целовал его. Я слушал свое нутро, наблюдал за циркуляцией крови в теле, за приливами мурашек к седьмому позвонку и их стремительным отливам вниз к пояснице. Эрих запустил пальцы мне в волосы, сжал их и зачем-то потянул назад. Я отклонился, подставляя ему шею. Он целовал страстно, прикусывал тонкую кожу зубами, а я не знал, хочу ли, чтобы он оставил на мне следы. Руки ласкали. Мой кукловод забыл, как дергать за веревочки. Я сидел, словно манекен, безвольно завалившись на бок, — без ниточек я никто, маленький болванчик, не способный даже оттолкнуть от себя чужого человека. — Что это? — с удивлением рассматривал он тату на животе и боку. Бляяяядь, гребаный Том! Ты же у нас был… как это? Pure nature! Ты ссал набить татуху, сколько бы я тебя не уговаривал. Чтоб ты сдох, говнюк! Чтоб ты икал в своем раю всю вечность! — А это… — Я провел пальцем по лучам звезды внизу живота, придерживая одежду. — Нравится? Эрих изучал надпись на боку, то так, то эдак поворачивая голову. — Возвращение к истокам? Что за черт? — удивленно расшифровал он шрифт. — Мне показалось это забавным, — растерянно буркнул я. — Какие сюрпризы ты еще мне приготовил? — приблизил он лицо вплотную к моему. Губы мягко засосали губы. — Хочу, чтобы ты вставил свое колечко обратно. — Страстно зашептал он, покусывая меня. — Оно нереально меня заводило. — Язык скользнул в рот, словно специально ища шарик пирсинга. — Хотя это мне тоже нравится. Я не знал, как себя вести. Был бы Том, он бы его уже завалил. Я заставил чугунную руку опуститься ему на талию. Может задницу сжать? Черт… Что же так хреново-то? А потом что я с ним буду делать? — Ты так сильно похудел? — снова отвалился от меня Эрих. Губы блестят. Взгляд возбужденный. Я грустно хмыкнул. Это не я похудел, это ты жирный, как кабан, на моем фоне. Может брату такие и нравились? А я был для него слишком тощим? Потому и изменял? — Это все из-за болезни? — участливо спросил он. — Да. Я две недели лежал трупом, не ел совсем. Температура зашкаливала. Чуть не умер, — признался честно. — Кто же за тобой присматривал? — провел Эрих по моим волосам. Я неопределенно пожал плечами. — У тебя кто-то есть? — глаза ревниво сузились. Я вздохнул. — Один я, Эрих. Во всем мире один. Никого у меня нет. Ни отца, ни матери, ни брата, ни сестры. Сирота я, — прошептал тихо. Он рывком обнял меня. Потом отпустил, перегнулся через спинку дивана, достал бутылку виски. — Не будем грустить. У тебя есть я. Я хочу, чтобы ты знал об этом. — Ты говоришь, как баба, — хохотнул я. — Зато от всей души. — Протянул мне стакан. — Пей. Не надо грустить. — Не буду, — залпом. Алкоголь обжег горло и растекся по желудку. Так, главное себя контролировать. А то опять начну языком болтать. Эрих, отпусти меня, а… Я волшебное слово знаю… Он вернулся к моему телу. Язык скользил по боку, дыхание горячее, кожа покрывалась пупырышками. Мнет сквозь джинсы член. Где-то отдаленно понимаю, что если и возбужусь, то толку это не будет все равно. Я не люблю быть сверху. Мне это не интересно. А может попросить его трахнуть меня? А что? Вдруг Эрих уни… Стоп. Приехали. Том совершенно точно даст ему понять, что его задница не для членов. Я застонал от бессилия, откидывая голову назад. Во что ты вляпался, Билл Каулитц? — Пойдем. — Эрих схватил меня за руку и потянул за собой в спальню. Я поднялся. Голова кружится. Член тоже растерян — он вроде бы и готов поиграть в эти игры, и раздумывает — стоит ли. Я не понимаю себя… Том, свинья, ты или вылезай и действуй, или вали к чертям собачьим! Стесняешься что ли? Кого стесняешься? Можно подумать я тебя не видел голым. Он раздевал меня. Быстро расстегивал рубашку, стягивал футболку, теребил пряжку ремня. Уж кем-кем, а монахом я никогда не был, и парней у меня было достаточно, чтобы набраться опыта и перестать трястись так, словно я реально последняя девственница Германии. Только сейчас я ощущал себя жертвой насилия в лапах маньяка-душегуба. И не могу сказать, что мне это доставляло хоть малейшее удовольствие. — Ты что? Ты не хочешь? — спросил Эрих откуда-то снизу. Я с удивлением обнаружил его лицо около своего паха. Я как последний дегенерат стоял посреди спальни со спущенными джинсами с полувозбужденным членом, и мною явно планировали сейчас воспользоваться. Интересно, а если Марк узнает об измене, он меня навсегда убьет? — Ты какой-то не такой, Том. — Эрих был похож на обиженного гномика. — У меня ощущение, что ты не тут, а где-то в другом месте. Ты как будто другой. — Я же тебе сказал, что у меня был тяжелый день, — неловко попытался я подтянуть штаны. Парень, кстати, классно сосет. Глубоко берет, практически профессионально. Ноги и руки замерзли. Мне бы чаю и под одеяло. Зачем я сюда приперся? Он улыбнулся. — Ложись, — толкнул меня лицом на кровать. Сам сел сверху, начал разминать плечи, массировать спину. Оооо, а Томми-то не дурак. Знает, как удовольствие получить. — Поиграем сегодня? — страстный шепот в ухо. — Во что? — лениво мырлычу под его поглаживаниями. Сейчас засну. — Как ты любишь. — Укус за мочку. Чуть поворачиваю голову и делаю вид, что играю в угадай-ку. — А как я люблю? Он прихватил кожу и вывернул ее весьма ощутимо. Я охнул от неожиданности. — Вот так, — улыбался Эрих. — М? — промычал я, понимая, что на том месте будет синяк. Да ну и черт с ним. Скажу Марку, что ударился. Сильный шлепок по заднице. — Вот так. — А! — болезненный вскрик. Твою мать! — Помнишь, как я люблю? Я сразу же передумал уходить. В голове крутились самые непристойные картинки, и во всех них главным действующим лицом был мой милый, добрый братик. — Столько времени прошло… — кокетливо потянулся я под ним. И снова шлепок. Я качнул головой, лукаво улыбаясь: — Не помню. — Ах, ты засранец! Ты не помнишь? — сердито закричал Эрих. Глаза смеются. Так, главное сейчас не закатиться от гогота, когда выяснится, что Томми у меня мало того, что отрывался тут в садо-мазо, так еще и был рабом. Представил Тома в цепях и на поводке. Твою мать! Да я сдохну со смеха, не сползая с кровати. Под этим идиотом. Я покачал головой — ничего не помню. — Я тебе напомню, — зловеще прошипел он. И я все-таки заржал. Но смеялся я недолго. Эрих откинул покрывало, и я едва успел поймать падающую челюсть. В изголовье лежали какие-то ремни, наручники, фалоимитатор выглядывал из-под подушки. Вот дерьмо! Он кинул одну сбрую мне. Я покрутил это в руках. Ремень, явно ошейник и… наручники? И что с этим делать? — Как ты хочешь, чтобы я сегодня был в маске или как в прошлый раз? Марк, забери меня отсюда. — Даааа… — протянул я нерешительно. Какая, хрен, разница? — А в чем прикол? — Ну тебя больше заводит в маске. Давай в маске. Потом ее оденешь. Он взял из моих рук ремень, застегнул ошейник на своей шее и повернулся ко мне задом, сложив руки за спиной. — Ты только не перетягивай сильно ремень, а то суставы потом болели. Я почесал затылок и застегнул металлические кольца на запястьях. И? — Если хочешь, там еще для ног есть. Ну, в общем, тут комбинаций много. — Эрих улегся на кровать, всем своим видом показывая, что он готов. — Можешь одевать маску, плетка под подушкой. Помнишь условное слово? — Может, новое придумаем? — Хорошо. Какое тебе слово нравится? — Да мне по фиг. — Тогда оставим прежнее. Помнишь, я говорю: «Красный», и игра прекращается. С тобой все в порядке? — Да, — проблеял я. Нет, черт подери, со мной совсем не все в порядке. Я хочу домой. Выпустите меня отсюда. — Мой господин, ваш верный раб истосковался по вашей ласке, — молящее произнес он. Маска оказалась с шорами и кляпом. Эрих блаженно прикрыл глаза, пока я застегивал ремешки на голове, и как-то даже нетерпеливо взял шарик кляпа в рот. Забавно, но противно. Связанное тело, лежащее поперек кровати, имело абсолютно идиотсткий вид. Я достал плетку — ручка в виде фаллоса, тонкие кожаные ремни. Ха-ха-ха, а как он мне собрался говорить «Красный», если у него рот занят. Эрих что-то промычал, подставляя зад. Я несильно стукнул плеткой. Хотелось засунуть ему в задницу фаллос и порвать все до самых гланд. Так вот, что тебе нравилось в нем, Том. И это еще ты меня упрекал, что я люблю грубость, когда сам с каким-то хуесосом тут занимался извращениями? Эрих недовольно замычал. Я ударил сильнее. Стон. Значит, вот как, да? Ты изменял мне с этим уродом? А потом лекции читал, истерики устраивал? Еще сильнее. Громкий, протяжный, сладкий стон. Он изогнулся, насколько позволяли связанные руки. То есть тебе было мало того Опарыша-с-маленьким, с которым ты надрачивал ночами, тебе было мало меня, тебе для полного счастья не хватало только этого извращенца, который прется, когда его связывают и лупят? Я огрел Эриха со всей силы, отшвырнул плетку, подхватил вещи с пола и бросился бежать. Не хочу, не могу, противно. Ненавижу тебя! Ненавижу его! Ненавижу вас всех! Уроды! Вы мне всю жизнь сломали! Извращенцы чертовы! Одевался на лестнице очень быстро. Понял, что оставил у него футболку. Это была футболка Тома. Брат ее очень любил. Я чертыхнулся. Дьявол! Что за дерьмо творится в моей жизни! Почему? За что мне все это? Сбежал по ступеням из подъезда. Рванул по улице, куда глаза глядят. Том был садистом! Том, мой Томми! Плюшевый, хороший, добрый Томми был садистом-извращенцем! И давно в тебе это жило? Что я знаю о тебе вообще? Да ни черта я о тебе не знаю, как выясняется! Снюхался с каким-то тощим, похожим на меня чмом! А сколько у тебя их было, кроме этого извращенца? Может ты еще и кровь пускал людям? Вешал их на дыбах? Чего я не знаю о тебе, брат? Да и какой ты мне брат после этого? Проваливай из моей жизни! Проваливай из моей памяти! Проваливай от меня, ублюдок! — Амели! — тяжело дышал я в трубку, согнувшись пополам посреди какой-то площади. — Что-то случилось? Билл, ты где? Что с тобой? — затарахтела она. — Амели, ты знала, что Том… — Я запнулся, пытаясь сообразить, как лучше сказать. — Что случилось? — Ты знала, что Том практиковал садо-мазо? Не смей мне лгать! Говори! Если ты мне солжешь, то… — Нет, не знала! С чего ты взял? Что происходит? — Эрих… Тот продавец аквариумов… — Билл, — застонала она разочарованно. — У Тома с ним не было ничего. — Не было?!! — завопил я ей в ухо. — Не было?!! Было! Все у них было!!! Они переодевались в кожу, и он бил его! — Кто? — выдохнула она, перепугано. — Том бил Эриха. — Билл… — Этот извращенец кончает от того, что ему больно. А мой дебильный брат кончает от того, что кому-то больно! — Может ты не так понял? — Он и меня мог ударить, а потом у нас был шикарный секс! Мой брат садист! — Билл, что за бред? Том встречался-то с ним один или два раза! Он не мог! — Ты все врешь! Ты снова его выгораживаешь! Ты готова врать всем, лишь бы твой Том не перестал быть святым? Лишь бы нимб над его башкой не превратился в адово пламя! — Я клянусь тебе! — Врешь! — Билл… — Заткнись! — Зачем ты вообще полез в это дело? — заорала она. — Я тебе говорила, чтобы ты не смел ковыряться в грязном белье? Я тебя просила этого не делать? — Тебе лишь бы выгородить его!!! — Замолчи! У каждого из нас есть свои скелеты в шкафах! — Захлопни пасть! Ты все знала и ничего мне не сказала, чтобы «не пятнать его память»?! Да? Отвечай! — Сам захлопни пасть! Я ничего не знала! — Врешь!!! Ты все знала! Ты знала! Ты предала меня! Ты покрываешь его! Ты всегда будешь на его стороне! Я ненавижу тебя! И трубка раскололась о мостовую… Я от злости еще подолбил ногами ее останки. Ты все врешь, сука! Врешь! Ты всегда будешь покрывать его! Я ненавижу тебя! Сука! Ненавижу вас всех! Ненавижу себя… тебя… всех… Марк, забери меня домой, а… Я добрался до квартиры глубоко за полночь. Состояние такое, будто я выпил и толком не проспался. Хотелось свернуться клубком и забраться в раковину, захлопнув створки максимально крепко. Еще хотелось вымыться. Ощущение гадливости. Вроде бы и не было ничего, и Эрих мне физически не противен, но как вспомню его белое тощее тело, закованное в наручники и ошейник, блевать тянет. Как Том мог это трахать? А этому ж еще понравилось. Эрих говорил же, что их последняя встреча, была шикарной. Черт! Как жить дальше, зная все это? Дома я обшарил все вокруг, стараясь найти хоть какую выпивку. Дьявол, даже выпить нечего! Марк, сволочь, почему ты именно сегодня решил где-то затусить? Что ты за подонок? Зачем бросил меня? Это моя вина. Я получаю то, что получаю, то, что хочу получать. Мне не на кого жаловаться и не с чего что-то требовать. С уходом Тома моя жизнь потеряла смысл. Я волочусь куда-то, а куда, зачем, с какой целью… Интересно, если бы я оказался прямо сейчас посреди пустыни, моя жизнь так же подчинялась бы хаотичному бессмысленному перебиранию ног? Только кому какое дело, куда я иду, зачем я иду, от кого убегаю… Это не имеет никакого смысла. Ты никогда уже не узнаешь об этом. Замирает сердце. Тянется время. Но ничего не меняется. У меня ничего не меняется. Без тебя. Часы показывали без пятнадцати три, когда раздался звонок. Я повернулся на звук. На душе стало как-то очень тревожно. Зря я сижу в тишине и темноте. Надеюсь, с Марком ничего не случилось. И с Петрой. Кроме них у меня действительно никого больше нет. Телефон звал. Я медлил. Три часа ночи, кто будет звонить в такое время без дела? А какое дело может быть в три часа ночи? Только очень и очень срочное. Я стал бояться телефонных звонков. Мне больше некого терять. Я решительно оторвал зад от подоконника, подошел к аппарату. — Слушаю? — сказал жестко и требовательно. В ответ тишина. — Говорите? — тем же тоном. Тишина. — Том? — дрогнувшим голосом.