Мир в ореховой скорлупке

Он больше не перезванивал. Или она. Помолчало немного в трубку и отсоединилось. А я еще долго сидел в обнимку с телефоном. Хотелось плакать. Вот так навзрыд, громко, с завываниями и катанием по полу. Но слез не было. Ничего не было, кроме пустоты внутри. Такой пустой-пустой пустоты, пустее не бывает. Я даже ни о чем не думал. Я больше не мог думать. Пустота в голове. Пустота в душе. Пустота вокруг. Я зажег зажигалку и долго смотрел на пламя, пока не обжег пальцы. Сил больше нет. Вот бы случайно умереть. Сон не принес облегчения. Я так и заснул с телефоном на полу, среди останков сигарет, которые тушил о паркет. Комната казалась темной и безжизненной. Холодной. За окном висело что-то серое и хмурое. Такое же, как мое настроение. Я постарался вытянуться, но ноги и руки затекли. Во рту было мучительно мерзко, словно в глотку мне нассали все кошки Германии. Голова раскалывалась, а глаза болели. Я кое-как разогнулся, сел и снова посмотрел на молчаливый телефон. Хотелось верить, что ночью звонил Том. Просто он ангел и я его не слышал. Потом я некстати вспомнил про Эриха. Дерьмо, я ж его связанным оставил… Начал прокручивать в голове, может ли он освободиться самостоятельно. По всем пунктам выходило, что нет: ошейник застегивался на пряжку, как ремень, наручники металлические и руки подтянуты к лопаткам. На заднице кожаные ремни. На морде маска с шорами и кляпом. Блядь, он же даже на помощь не позовет… Я бы позвонил Амели и спросил, что делать, но… Она предала меня. Что же делать? Эриха почему-то было жалко. С другой стороны — Том мой, мой и только мой. А Эрих ничем не лучше Опарыша-с-Маленьким. Того я наказал за то, что пытался забрать у меня внимание моего брата, и этого я наказал. Амели только жалко. Она была единственной, с кем можно было общаться без маски. Ну и к черту ее! У меня есть Петра. Надо купить новый телефон и восстановить сим-карту. Самое забавное — я никому не могу позвонить, потому что не помню номеров. Что ж, это даже к лучшему. Заодно и узнаем, кто помнит про меня. Марк вспомнил про меня не единожды. Я бы даже сказал, что он думал обо мне постоянно, потому что за неполные три часа позвонил раз пять. Я рассказал ему трогательную историю, как вечером пошел прогуляться, на меня напали турки и отобрали телефон и всю наличность, как я страдаю, боюсь, и даже ночь не спал, так распереживался. Марк сказал, что звонил много раз вечером и ночью, но связь была отстойной и ему совершенно ничего не было слышно, что он скоро приедет и привезет для меня какую-нибудь вкусняшку, лишь бы сгладить тяжелую ночь, надо было ему позвонить, сказать, он бы сорвался и тут же прилетел. Вот и сказочке конец, а кто слушал — молодец. Мне так приятно было думать, что звонил Том… Я грустно улыбался его фотографии на столе. Знаешь, вчера я твоему «любимому мужчине» признался, что круглый сирота. Это вышло так… так… так, словно я им был всегда. Вчера я так остро это ощутил… Знаешь… Знаешь, вот как будто ты глаза открываешь, вокруг тебя море каких-то людей, но только они все какие-то… Словно они… Понимаешь, как будто мы все в скорлупе. У каждого свой орех, свое ядро, свой мир. А я вот какой-то… Меня зажало в челюстях огромного щелкунчика и давит, давит, давит. Мой орех расколот, Том. Моя скорлупа треснула… А я… моё нутро, мой мир… Том, у меня нет сил. И твой этот… Рыболов, черт бы его побрал… Что мне делать? Я оставил его связанным в той квартире. Часть меня говорит, что мне надо поехать к нему и узнать, все ли в порядке. А другая часть говорит, что так ему и надо. Зачем я лезу в твою жизнь? Я не лезу, Том. Просто к нему ты приходишь, а ко мне нет, а я ведь скучаю без тебя. Знаешь, я раньше не ценил этого. Ну есть ты и есть, Есть каждый день. Есть каждую ночь. Какие-то у нас ссоры и конфликты. А потом приходит ночь, и мы выпускаем пар… Петра на днях сказала, что я разговариваю сам с собой, представляешь? А я ведь не сам с собой, Том. Просто я очень по тебе скучаю… И Амели еще… Я поссорился с ней. Она всегда на твоей стороне, всегда защищает тебя. Я ненавижу ее, Том. Всей душой ненавижу. Пусть убирается ко всем чертям. Ты ничего не понимаешь! Она отвратительная! Она мерзкая. Она лгала мне! Лгала, что ты… что ты… Ты… Ты подонок, Том. Видеть тебя не хочу. Убирайся из моей жизни! Я не сошел с ума. Пошел вон. Я решу все сам. Ты мне больше не нужен. Вон. — Смотри, что я купил тебе, — Марк крутил в руках разноцветную коробочку и широко улыбался. Я вяло повернулся в его сторону. Он сразу стал серьезным. — Не говори, что обиделся на меня за то, что я не ночевал. — Не скажу, — буркнул. — Билл, — вздохнул он, обнимая. — У меня была важная встреча, мы потом продолжили в клубе… Сам понимаешь. Я обиженно выпятил нижнюю губу и шумно вздохнул. Он начал целовать меня за ухом, потом по шее и ключице. — Глупыш. Я все равно люблю тебя. — Но это не помешало тебе меня бросить. Марк рассмеялся. Отлип от меня, бросив коробочку на кровать. Отошел к окну и открыл створку. — На улице сегодня очень скверно, как будто ноябрь. Холодно и слякотно. — Я должен быть счастлив? — отвернулся от него. — Билл, никакой катастрофы не произошло. Если бы я знал, что с тобой это случилось, то приехал бы сразу же. Я восстановил тебе сим-карту. — Он вышел. Почему-то не хотелось видеть ни телефон, ни сим-карту, ни Марка. — Я тут подумал… — вышел я к нему на кухню. На самом деле ничего я не думал. Просто надо было что-то сделать. Но что именно — не понятно. Он деловито глянул на меня, оторвавшись от раскладывания продуктов по полкам холодильника. Нам надо пожить отдельно. — Что? Тебя слишком много в моей жизни. — Давай ляжем сегодня спать пораньше? Я очень устал. А на что я буду жить отдельно? — Как скажешь… — Или ты что-то серьезное хотел? — Мороженого. Он улыбнулся и поцеловал меня в щеку. — Я куплю своей детке мороженое. Наверное, так должно выглядеть счастье. Детку покормили, очень хорошо трахнули, побаловали вкусным мороженым, позволили залечь под боком и закрыть глаза в блаженстве. Марк хороший. Он единственный, кто любит меня. А остальные… Интересно, как там Эрих? Новый телефон был хорош абсолютно всем. Удобный интерфейс, понятное меню, сенсорный экран и вообще он был таким славным, что я игрался им добрых полдня, настраивая под себя, закачивая любимые мелодии и картинки. Проблема заключалась только в одном — я не помнил ни одного телефона, кроме телефона брата. Его я тоже записал, поставил фотографию Тома в определитель и долго размышлял, а не восстановить ли номер. Буду звонить сам себе и не буду брать трубку… Когда-нибудь и это пройдет. Первым девственности моего телефона лишил Марк: позвонил в обед, чтобы поинтересоваться, не хочу ли я сходить вечером в ресторан, а то ему готовить надоело. Можно подумать, он готовит… Так, я старательно зафиксировал его номер в записной книжке. Вроде бы хорошо. Ближе к вечеру, объявился предмет моих переживаний. — Ты ничего не хочешь мне объяснить? — начал он таким тоном, что я тут же передумал что-либо объяснять. Хотя, не скрою, отмазку придумал. — Хорошо, что с тобой все в порядке, — буркнул тихо, понимая, что бурю не оставить. — В ПОРЯДКЕ?!! — завопил он так, что я чуть не оглох. По крайней мере, я совершенно точно не собирался извиняться. — Да как ты смел?!! Да как ты мог?!! — орал Эрих. Надо что-то делать. Я набрал побольше воздуха в легкие и как можно спокойнее и холоднее произнес: — Если ты не прекратишь орать, я повешу трубку. Эрих обложил меня матом. Я скинул вызов. Записал его в записную книжку, как аквариумы, и остался чертовски доволен собой. Надеюсь, парень на меня не сильно обиделся. Он позвонил еще раз сорок. Я не брал трубку. Теперь, когда я точно знал, что с ним все в порядке, чувство омерзения накрывало с головой. Мне было неприятно. Эрих стал каким-то… не то грязным, не то противным. Мы с Томом любили играть в нечто подобное, но никогда не подходили к вопросу столь радикально. Пока Эрих звонил, я пытался вспомнить, что было между нами с братом. Действительно ли Том настолько любил агрессию? Мы иногда с ним вздорили. Иногда? — ухмыляешься с фотографии. Ну, окей, часто. Вздорили? Хорошо-хорошо, зануда, ругались. Помнишь, как мы поругались, когда я начал приставать к тебе в гостях и хотел заставить трахнуться в туалете? Ты тогда был багрово-красный, злой, из ушей разве что пар не шел. Окончательно мы сцепились на лестнице около нашей двери, и ты, грубо впихнув меня в квартиру, чуть не изнасиловал в прихожей. Ты намеренно делал мне больно, помнишь? Еще вот у Петры тогда… И когда ты застал меня с парнем дома, и решил, что я с ним трахался… Честно говоря, мы собирались, но ты как-то не вовремя приперся раньше положенного времени. Нда… Тогда секс тоже был классным. Знаешь, Том, я постоянно сравниваю тебя с Марком. В нем все хорошо, вот правда-правда. Он такой классный, такой внимательный. Он в постели даже лучше тебя. Для него секс со мной — это море удовольствия. Он очень любит меня, Том. Но Марк это как… Это как заплатка на дырке — вроде бы сидит идеально, а все равно не то и кажется, что на нее всё время обращают внимание. Ты любил меня по-другому. И хоть у тебя не было его мастерства, зато ты был какой-то… правильный? Ну, словно так и должно быть. Словно так будет всегда. А Марк… Он классный, умелый, он лучше тебя. Только вот Марк заплатка. И еще я, кажется, начинаю понимать, почему ты ушел от Эриха. Еще немного и я сменю номер телефона. Кстати… Я просто его выключу. А номер Петры спишу у Марка. Только вот телефона Амели я не помню совсем… И к лучшему. Не будет искушения ей позвонить. Я начинаю новую жизнь. В ней не будет никого, кто делал бы меня несчастным. Амели вычеркиваю в первую очередь. Я убрал его вещи так далеко, как только смог. Хотел вообще выкинуть, но побоялся. Я очень долго думал, стоя над кучей. Плюсы в колонке «Выкинуть» перевешивали всё-всё. Пугало только одно — если шмотки все-таки выбросить, то обратно уже ничего не вернешь, и тебя больше не будет. Но тогда мне не надо будет играть в раздвоение личности, изображать шизофреника и здороваться с собственным отражением в зеркале. Всю неделю я изо всех сил ненавидел Тома и Амели, не обращал внимания на звонки и смс Эриха. Всю неделю я старался любить Марка и хохотал как прежде с Петрой, которая заполнила собой все мое свободное время. Я заставлял себя быть прежним — веселым, неожиданным, капризным. Я заставлял себя улыбаться, улыбаться, улыбаться, прогоняя даже намек о тебе. Я убрал твои фотографии к великой радости Марка. Я делал всё, чтобы забыть тебя. Я даже начал вас ненавидеть — она была для тебя ближе, чем я, она знала про твои измены, про друзей, знакомых и секс со мной и Рыболовом. Я же не знал ничего. В этом твое главное предательство. И теперь мне надо заставить себя ненавидеть тебя. Возможно, так ты наконец-то уберешься из моей жизни. — Билл, что с тобой? — озадаченно смотрел на меня Марк за ужином. Я опять говорил сам с собой? — А что со мной не так? — Я у тебя хочу спросить. — Не понимаю, о чем ты. — Я отвернулся, испытывая острое желание сбежать. — Такое чувство, что у тебя истерика, которая не прекращается уже несколько дней. Ты постоянно ржешь, выкидываешь какие-то фортели, на это страшно смотреть. — Не смотри, — огрызнулся я. — Билл, что опять случилось? Ты пообщался со своей австрийкой? — Нет, я с ней поссорился. Марк шумно выдохнул и закатил глаза, недовольно дернув ногой. — Ты мне не нравишься таким. Ты не клоун, не идиот в комнате с кривыми зеркалами, ты классный парень… Точнее, был… Билл — это тот, который с подведенными глазами и похож на психа, а что с тобой сейчас? — Решил сменить амплуа, — мрачно буркнул я. Марк качнул головой и отвернулся, закуривая. Я ковырялся в тарелке, растаскивая в разные стороны листья салата и куски огурца. — Ты не придешь в себя, если будешь жить тут. Нам надо переехать ко мне. И это не обсуждается больше, Билл. — А если я скажу, что не хочу. — Значит, я перееду один. — Удачи, — швырнул я вилку на стол и ушел в гостиную. Писем от Амели опять не было. Не то, чтобы я ждал, нервничал или переживал, скорее наоборот — ее письмо выбило бы меня из привычного ритма жизни. Просто это было так обычно — увидеть утром ее имя в списке непрочитанных писем, написать ей, порадовать или пожаловаться. Писем не было. Я уже не злился, не придумывал, что отвечу, как буду фыркать и строить из себя обиженного. Я начинал скучать. Она, наверное, уже в Голландии. Я бы скорее всего не поехал никуда, но подсознание рисовало, как мы бредем по узким улочкам Амстердама, заходим в паб, пьем пиво и курим травку. Я четко видел, как она смеется. Я смеялся сам. Только уже по-настоящему, не как с Петрой и Марком. Но писать ей первым не буду. Пусть проваливает, если такая обидчивая. Марк обнял меня за плечи сзади. Губы мягко коснулись затылка. — Малыш, а не сходить ли тебе снова к Арнольду? Вроде бы после его сеансов тебе становится легче, есть явный прогресс. Билли, подумай об этом. — Марк, что тебе опять не нравится? Я веселый — тебе не нравится, я грустный — тебе не нравится… Я стараюсь быть таким, каким ты хочешь меня видеть. — Я хочу, чтобы ты был самим собой — сумасшедшим, взбалмошным. — Я уже не буду таким. У меня такое ощущение, что половину меня похоронили… — Ну вот ты опять! — всплеснул он руками, резко отходя в сторону. — Том! Том! Том! Кругом один Том! Том в шкафах! Том на стенах! Том в мыслях! Том на языке! Избавь меня от своего Тома! Задолбал! Я стоял в оцепенении, слушая, как он орет мне в спину, через плечо, ощущая колебания воздуха у себя на загривке, негатив, просачивающийся сквозь кожу. Я чувствовал себя ничтожеством, которое делает всех вокруг несчастными. Я не смог стать для Тома никем. Я плохой друг для Петры. Я никто для Марка. Я пустота для Амели. Меня не существует для Эриха. Эрих… Эрих любит Тома. Я никто… Сидеть на лавочке в парке было прикольно. Марк звонил несколько раз и прислал смс с извинениями. Я не отвечал. Не хотел. Звонила Петра. Ее я тоже видеть не хотел. Эрих не писал уже дня два, наверное, сдался. Я смотрел на голубое небо, жмурясь от солнца, и думал, как бы было хорошо, если бы весь этот кошмар кончился, если бы я сейчас пошел домой, приготовил ужин к возвращению брата, потом мы бы легли с ним на диван в гостиной, смотрели бы телевизор, не важно что, лишь бы лежать с ним рядом, болтать о пустяках, смеяться от того, что смеется он, и чтобы больше никаких Марков и Эрихов, никаких Опарышей и Амелей, только он и я. Я был бы счастлив в своем маленьком мирке, в своей скорлупе, вне жизни других людей. Но кошмар не кончится, брата нет, вчера не станет сегодня, а завтра не будет вчера. Я так давно не был у тебя, Томми, а ты отказываешься приходить ко мне. Ты превращаешься в воспоминания, во вчера, но я не уверен, что хочу дотянуть до завтра. — Черт, я думал, что это уже никогда не произойдет, — смущенный голос бормочет мне в ухо. — Я тоже. — Том… Слушай… Я не буду тебе ничего говорить, просто… — Сопение. Он подбирает слова, я же просто хочу тишины. — Я же видел, что с тобой что-то не так… — Молчу. — Ты же сказал… — Что ты хочешь? — разлепляю губы. Голос уставший и отстраненный. — Дай мне шанс. Последний. Теперь думаю я. Том не приходит ко мне без Эриха. Вообще. Я пробовал. Звал его. Брат словно мстил мне за Рыболова. И сейчас надо было решить — или видеть Тома в зеркале, но встречаться с Рыболовом, или послать последнего и больше никогда не видеть брата. Я физически не могу отказать себе в этом маленьком безумстве. — Эрих, я… — мямлю в трубку. — Пожалуйста, Том… — голос дрожит. Я тоже тяжело сглатываю. — Я не понимаю, что со мной. Такого не было никогда. Пожалуйста… Я сдаюсь. Том приходит к нему. Я могу его видеть хотя бы так. Я тоже, Эрих, не понимаю, что со мной. Да и Марк надоел и бесит. Назло ему пойду на свидание к Эриху. — Окей. Я постараюсь вечером заехать к тебе. — Потом вспомнил его садо-мазо причиндалы и вздрогнул. — Или нет… Давай на Ратушной площади в семь. Там недалеко есть неплохой трактир, можно зайти. — Спасибо. Я буду там в семь, — затараторил он. — Эрих, — осадил я его бурную радость. — Что? — испугался он. — Только без цветов. Он засмеялся. — Как скажешь. На том и расстались. Я убрал телефон в карман. Надо все ему рассказать. Я не Том, он меня не привлекает как половой партнер вообще, я не смогу дать ему того, что давал Том. Но он дает мне Тома. Можно мой мозг взорвется, и я уже все-таки умру? Дома я решил, что сейчас Том на работе, поэтому надо выбрать что-то менее мешковатое. Я менял одни джинсы на другие, снимал и надевал толстовки, футболки, всякий Томов хлам — пустое — Тома не было. Я пытался найти тот образ, который бы ему понравился, — без результатов. Я распсиховался и разорался — человек в зеркале был меньше всего похож на моего брата-близнеца. За что ты так со мной, Том? Образ не находился, как я ни старался. Раздражали звонки Марка. Неужели он не понимает, что я не хочу с ним сейчас говорить. Пусть оставит меня в покое! Мне надо найти Тома в себе, Тома, который отказывается выходить. Я старался думать, как Том, ходить, как Том, говорить, как Том. Том не появлялся. Я готов был уже разбить голову о косяк, как… — Том, привет еще раз, — голос вкрадчивый и осторожный. — Ну? — буркнул я низким голосом. — Не помешал? Я молчал. — Просто хочу уточнить, где именно мы встретимся? Уголок губ непроизвольно дернулся вверх, а язык скользнул по губе — там, где должен быть пирсинг. Я поднял взгляд и увидел в зеркале брата. Мы несколько секунд смотрели друг другу в глаза. Он улыбался мне своей самой блядской улыбкой. — Ты не передумал? — спросил Эрих. — Конечно, нет, — ответил Том. Билл надел стринги, аккуратно поправляя яички. Поморщился — все-таки женское шмотье такое неудобное… Встал. Скривился — яйца норовили вывалиться и не понятно, что с этим делать. Хм… почему он не взял другую модель, которую предлагала девушка в интим-магазине. Теперь-то понятно, о каком неудобстве она говорила. Он еще раз тщательно распределил яички на тонкой полосочке ткани. Нда… Ладно, черт с ними. Осторожно натянул кружевные чулки, закрепил их на поясе с красивыми бантиками. Дерьмо, если Тому не понравится, Билл его убьет! Он еще раз вытащил тонкую полоску из задницы и уложил злосчастные яйца. Как они в этом ходят? Неудобно же! Покрутился перед зеркалом — вид дебильней не бывает. Туфли на высоком каблуке беспощадно жали. Билл нервно выдохнул — ему бы всего несколько минут на них продержаться. Они были самыми дешевыми, какие он только смог найти, оббежав два десятка самых разных обувных магазинов. Найти на его ласты 42 размера дешевую обувь на шпильке оказалось делом практически невыполнимым. Маленький передничек. На шею — ошейник с шипами. Жесть как она есть. Волосы растрепал. Глаза подвел пожирнее и сделал губы алыми. Посмотрелся в зеркало. Ужас… В таком виде только на панель. Главное, чтобы Тому понравилось. Эффект неожиданности… Билл еще утром предупредил, что брата ждет сюрприз. Тот лишь загадочно улыбнулся, и он испугался, что Том уже нашел его костюм развратной горничной. Домофон запиликал. Хромая на обе ноги, Билл доковылял до двери и впустил брата в подъезд. Нервно запихнул в волосы кружевную накрахмаленную наколку. Еще раз глянул на себя в зеркало в прихожей — если описать все это одним словом, то это слово — пиздец. — Ну, всё, готовься, Билл! — прошептал сам себе. — Когда Том охуеет, бери и пользуй, пока тот не придет в себя. Какой же изверг изобрел эти орудия пыток — шпильки и стринги. Еще, черт побери, не понятно, что хуже. Увидел в глазок, как Том встряхнул букет, поправил галстук и позвонил. Билл подпрыгнул от волнения и нетерпения и постарался выровнять неустойчивостоящее тело в пространстве. Тело как-то забавно прогнулось в пояснице, плечи расправились, и он мысленно взмолился, чтобы не навернуться во всей этой конструкции при брате. Том будет ржать. Он не переживет такого позора. Дверь распахнулась. Том переступил порог. Билл быстро закрыл дверь, лучезарно улыбнулся, облизывая губы кончиком языка. — Бля, — перепуганно шарахнулся от него брат. Билл резким движением впечатал его в стену и впился в губы. Том как-то неловко взмахнул букетом… Из рук выпала сумка. Что-то звякнуло глухо. Билл торопливо расстегивал ему ширинку, запуская руку в трусы и активно лаская член, язык вовсю орудовал во рту, зубы прикусывали губы, стукались, дыхание сбивалось. — Хочу тебя, — пробормотал Билл ему в рот. Том что-то промычал, не особо активно отпихивая его от себя. Билл обвил его ноги ногой, не позволяя вырваться. Тела вжаты друг в друга. Руке очень неудобно копошиться в белье брата. — Ты сошел с ума? — выдохнул старший близнец, когда младший чуть ослабил хватку. — Да! — Билл укусил его за ухо, за шею. Рванул рубашку. — Билл! — взвыл брат, когда материал затрещал. — Поганец! Я тебя! Он трахал его сначала в коридоре, разрывая одежду, натягивая грубо и очень агрессивно. Потом взял нежно в спальне, зацеловывая синяки на теле, зализывая царапины. Он любил его всю ночь, щекотал розовыми лепестками, делая минет со льдом. Разорванные стринги потом в качестве украшения висели на бра в прихожей, и близнецы каждый раз смеялись, и целовались, целовались, ласкались. С чулками Том играл, когда они возились в постели. То он был Отелло и «душил» хохочущего Билла, то они одевали их на головы друг друга, пока окончательно не дорвали. А туфли… Это был самый прекрасный день рождения в их жизни. Их последний день рождения… Из меня бы вышел хороший актер, если бы я не был так ленив и все-таки посвятил себя хоть какому-нибудь делу. Я едва ли не каждый день зажигал с Эрихом в образе Тома. Мы не обсуждали с ним произошедшее месяц назад, мы просто молчали об этом. Правда, Эриху я не «давал». Это было нечто платоническое. Он завоевывал меня, окутывал, одурманивал. Мы целовались посреди улицы, ходили, держась за руки, ели мороженое и облизывали носы друг другу. В день нашего примирения я рассказал ему, что устал быть телом и мясом, устал, что меня сразу же тянут в постель, поэтому хочу немного романтики, просто отношений, легкой влюбленности. И Эрих лез из кожи вон, чтобы доставить мне эту самую романтику. Он ухаживал за мной, как за девушкой, с той лишь разницей, что парнем в нашей «паре» был все-таки Том, то есть я. Правда, несколько раз я едва не прокололся перед Марком, но это все было полной фигней — брат приходил к Эриху, был с Эрихом, ржал с Эрихом и целовался с Эрихом. А я в те часы был просто счастлив, как бы наблюдая со стороны за проказами близнеца. А вот с Марком было сложнее. Я чувствовал себя виноватым перед ним, как будто я ему изменяю. Поэтому, чтобы он ничего не заподозрил, пришлось включать программу «любви» на полную. Мне казалось, что он верит. Он часто улыбался, много смеялся, был нежен и ласков со мной, задаривал подарками. Я видел в его глазах любовь. Такую же, какая горела в глазах Эриха. По дороге от Эриха к Марку меня мучили сомнения — правильно ли я поступаю. Если смотреть на ситуацию с моей точки зрения, то выходит, что я не могу обходиться без этих двух парней. С Марком у меня секс, шикарный секс, я не собираюсь от него отказываться. К тому же Марк меня содержит, я ни в чем не знаю отказа. А к Эриху приходит Том. Я не могу без Тома. Но так как я все-таки не Том, то ни о каком сексе с Эрихом и думать нельзя, а я не могу без секса, следовательно, не могу без Марка. Замкнутый круг какой-то. Зато в моей жизни однозначно наступил баланс — у меня было много секса и любви, и брат был со мной. Ну почти со мной. Во мне. Если так можно выразиться. Только вот Петра не могла заменить мне Амели. С Петрой я играл в игру, которая меня утомляла. Но нельзя думать об Амели. Прочь! Прочь! Пошла отсюда! — Вперед! Назад! Вперед! Назад! — Эрих с силой раскачивал качели, а я визжал, как потерпевший, судорожно вцепившись в цепи-ручки. — Хватит! — орал я сквозь смех, чувствуя, как глаза застилают слезы. — Эрих, ну перестань! — Нееет! Ты просил, чтобы было страшно! — хохотал он, и ноги оказывались выше головы, а цепь в руках опасно прогибалась под тяжестью моего тела. Я дрыгал ногами, отчего качели начинали бултыхаться у меня под задницей, и визжал, словно полоумная девчонка. — Хватит! — Признавайся, Томми, тебе страшно? — Дааааааа! — захлебывался я от гогота. — Неееет, ты не достаточно напуган! — грозно говорил Эрих, вновь толкая сидение вперед. — Аааааа!!! Хваааатит!!! Он поймал цепь и легко повис на ней, зацепившись второй рукой за металлический столб. Амплитуда раскачивания резко снизилась, и я чуть не вылетел с сидения. — Спятил? — уже недовольно возмутился я. — Ты же хотел, чтобы я остановил тебя? — проворковал Эрих, подходя ко мне вплотную и нежно целуя в губы. Я дернул головой, и второй поцелуй пришелся в скулу. — Не так резко. — Раньше тебе нравилось. — Еще один поцелуй в шею. — Раньше мне много чего нравилось. — Том, — Эрих стал серьезным. — Может, ты мне поможешь? Подскажешь, что сделать, чтобы стало, как раньше? — А что было раньше? — я кокетливо склонил голову. — Ты изменился, — шумно выдохнул он, пристально уставившись на меня. Дьявол, не палимся, не палимся! Том, вернись! Нельзя палиться! — Все в этом мире меняется, — философски закатил я глаза, понимая, что Том так бы никогда не сделал. Эрих нежно провел кончиком пальца по скуле и губам. — Ты мне нравишься таким. — Каким? — постарался я состроить рожицу брата. — Мягким. — Он снова меня поцеловал. — Я очень хочу тебя, — прошептал страстно. — Эрих, — поморщился я. — Ты просил время, я знаю. Томми, но между нами уже был секс… И неплохой, надо сказать… — Не плохой? — едва не задрал я бровь, вовремя вспомнив про нее. — Ну, что ты… Я не понимаю… Позволь мне… — Его рука забралась мне под куртку, коснулась кожи. Я вздрогнул от того, насколько она холодная. — Ты обещал, — отодвинулся я. Он резко отступил, всплеснул руками и громко проговорил: — Мне сносит голову! Я люблю тебя, Том. Я хочу, чтобы ты это знал. Я хочу тебя утром. Хочу ночью. Я думаю о тебе постоянно. Ты… — подлетел ко мне, схватил за цепи и подтянул к себе так, что его тело оказалось между моих ног, и поза у нас получалась весьма неоднозначной. — Нам же было хорошо. Что произошло такого, от чего тебя вдруг потянуло на романтику? — Знаешь, когда ты подыхаешь один в пустой квартире, то как-то происходит переосмысление жизни. Эрих аккуратно меня опустил обратно и очень тепло улыбнулся: — Я понимаю и не буду тебя торопить. Я поднял на него лукавый взгляд брата: — Но целовать меня я тебе не запрещал. — Если ты разрешаешь, — просиял Рыболов. Он схватил меня за руку и потащил за собой вглубь парка, подальше от детской площадки и недовольных взглядов. — Ты что делаешь? — спрашивал я с улыбкой, кое-как переставляя ноги. — Собираюсь тебя поцеловать. — Поцеловать или изнасиловать? — поднял я бровь. Эрих хихикнул, указав пальцем на предательскую бровь. — Мне нравится ход твоих мыслей. Мы прошли глубже в парк, где почти не было прохожих. Эрих прижал меня к шершавому стволу дуба и принялся целовать. Я не сопротивлялся, не отталкивал. Я слушал себя. В теле разливалось тепло, плоть поддавалась на ласку. Если отключить голову… То Том сбежит! Нет, нельзя отключать голову! В какой-то момент я понял, почему Том носил просторные шмотки — не видно эрекции и ласкать удобно. В моих обычных штанах черта с два он бы так похозяйничал. — Эрих, — проурчал я, пытаясь его отстранить. По телу прошла дрожь — голос! Голос, как у Тома. Чуть хриплый от возбуждения, низкий, будоражащий сознание. Я моментально впитал эту капельку брата, растворился в интонации и внутренней вибрации. Эрих опустился передо мной на корточки. — Аааа, — гортанно прорычал я, прислушиваясь к стону. Том… Снова Том! Это было безумие. Том словно проник в меня и завладел телом. Он стонал его имя, он сжимал его волосы, он толкался ему в рот, он кончал. Я позволил брату воспользоваться оболочкой. Я наслаждался им в себе. Это было необыкновенно. Как будто я снова занимался с ним любовью. Как будто это мои руки вцепились в уже не мои бедра. Как будто это я сосу его член, а потом он кончает мне в рот и гладит по макушке. И опустошенное тело дрожит, а кончики пальцев ледяные. Хочется кричать от обиды, что с оргазмом он ушел, что сон кончился, и я проснулся так некстати. Хочется не открывать глаза, под веками которых прячутся слезы. — Том? Это было ужасно. И я против воли всхлипываю, потому что Тома больше нет, а я, Билл, привязан к этому парню и ничего не могу сделать с собой. Привязан Томом. Жестоко и бесчеловечно. — Томми? Он быстро поднимается и крепко меня обнимает. А я чувствую себя таким ничтожеством, что хочется превратиться в облачко и испариться. — Ну что ты? Я… Прости… Прости, любимый… Я не должен… Прости… — бормочет он в мою пустоту. Мне нельзя кончать с тобой. Том уходит. Я закрыл лицо ладонями и потер глаза. Устало выдохнул. А мне ведь понравилось это ощущение брата в себе. С Марком такого нет. Заставил себя улыбнуться. Эрих мягко меня целовал, ласкал языком губы, нежно улыбался. Я с благодарностью принимал эту нежность — не хочу оставаться в одиночестве сейчас, не смогу, не выживу. — Ты не сердишься? — ластился Рыболов. — Я говорил тебе, что ты классно делаешь минет? — постарался я хотя бы изобразить интонацию Тома. В целом, у меня это даже получилось. — Я могу лучше, ты же знаешь, — кокетливо хлопнул он ресничками. И у меня кольнуло в груди — Том мой! Нет, Эрих все-таки копия меня. Только в нем есть какая-то червоточина, отчего брат решил с ним поиграть. Прости, дорогой, тебе ничего не светит. Я не могу трахать сам себя. Я же не извращенец. По дороге домой я забежал в кондитерскую и купил тирамису. Марк очень любит этот незатейливый десерт. Раньше я готовил его для Тома, а для Марка и покупной сойдет. Хотя… Эх, надо будет как-нибудь порадовать его вкусненьким. Дома я первым делом забрался в душ. От меня пахло Эрихом и сексом, не хотелось бы запалиться столь глупо. Я еще раз проанализировал свои ощущения. Если голову отключать не до конца, а как бы находиться на границе, то будет всё зашибенно. Проблема только в том, что Эрих полный пассив… А если… Может предложить ему лишить меня «невинности»? Ха! Как я себе это представляю? Что же делать? Попробовать сверху? Стать Томом до конца? И эти все шлейки-намордники… Хотя… Кстати, а это хорошая тема! Можно поиграть в «Раб и Господин». А Господину ведь необязательно трахать Раба, да и дилдо у него наверняка есть. Все-таки я гений! — Билл, что это? — Марк стоял в дверях ванной и показывал мне вещи Тома, которые я бросил в комнате. Твою мать… Почему он так рано? — Штаны, не видишь что ли? — фыркнул я, поворачиваясь к нему мыльным задом, лишь бы он не увидел моих бегающих глаз. — Я вижу, что штаны. Чьи они? — Ну поищи под кроватью моего любовника, — хихикнул я, активно размазывая мыло по бокам и спине. — Или в шкафу. Не мог же он уйти без штанов. — Билл? — строго процедил Марк. — Чьи вещи лежат на кровати? — Тома. Я хотел посмотреть, сильно ли я похудел с тех пор. Раньше мне эти штаны были как раз. — Но от этой одежды пахнет одеколоном. Ты таким не пользуешься. — Зато им пользовался Том. Что такого? Ты нюхал что ли? Можешь еще мои трусы понюхать и носки. Вдруг там тоже пахнет Томом. Я видел в зеркале, что Марк побагровел. Резко вышел, хлопнув дверью. Кажется отмазался. В следующий раз надо будет вещи убирать сразу. И тирамису я для него делать не буду. Пусть жрет покупное. Нет, и покупное не отдам. Сам съем. После ужина Марк вроде бы отошел. Мы даже сходили погулять, потому что погода стояла отличная, и в такой чудесный вечер дома сидеть не хотелось. Марк рассказывал что-то про работу, я слушал, иногда смеялся. Он купил мне мармелад и кормил им с рук, иногда дразня. Какая-то вот заботливая нежность от него исходила. Я ластился к нему, держал за руку и не думал ни о ком другом. Мне было хорошо. Я словно сегодня вновь обрел то, что потерял несколько месяцев назад. А Том… Том просто уехал. И скоро должен вернуться. — Пойдем в кино? — загадочно улыбнулся уголками губ Марк. — Зачем? — игриво запрокинул я голову, глянув на звездное небо. Он быстро чмокнул меня в шею и подтолкнул вперед. Я не помню, какой фильм шел в почти пустом кинозале. Мы с упоением целовались и возились на последнем ряду. Если бы Марк не был настолько труслив, мы бы даже занялись сексом, по крайней мере я возбудил его и довел до оргазма. Но перейти к более серьезным вещам, нежели петтинг, Марк не дал, сказав, что так нас точно выгонят и оштрафуют, да и стонать тихо он отвык. Поэтому домой мы неслись едва ли не бегом, а потом долго занимались любовью. Я закрывал глаза и пытался представить себе, что это Том. Выходило не очень, но хоть так. Он вернулся к вещам Тома дня через три совершенно неожиданно для меня. Я пил какао, закусывая его жирным пломбиром, курил какую-то вонючую сигариллу и вроде бы был совершенно доволен жизнью. В голове крутились мысли, что не мешало бы съездить к Тому и обсудить с ним сложившиеся обстоятельства с моими мужчинами. Хотелось услышать совет от брата, так сказать, из первых уст. В конце концов, именно Том навязал мне Рыболова, который теперь не дает прохода. — Знаешь, Билли, я думал эти несколько дней насчет той одежды, и пришел к выводу. — Марк сказал это тихо и очень как бы незаметно. Но глаза вцепились в меня, как пираньи в тушку раненной мыши. Раненная мышка отчаянно забарахтала лапками в сторону берега, отчетливо понимая, что до спасительной суши доберется только ее скелетик. — Черт! — выругался я, когда подтаявшее мороженое бухнулось в чашку, уделав все вокруг. Марк протянул мне губку, помог убрать со стола. Вытер салфеткой измазанную чашку и поставил ее обратно передо мной. — Спасибо, — буркнул я недовольно. Зачерпнул мороженое и эротично облизал ложечку, а потом и губы. Надо Марка на секс отвлечь. С Томом это обычно срабатывало. — Неужели ты не хочешь услышать мои выводы и ответить на некоторые вопросы? — Не сработало. Дерьмо. — Я знаю, что ты скажешь. — Ну-ну? Продолжай, — приветливо улыбнулся он. — Марк, это все такой идиотизм… — Отчего же? — Оттого же. Я живу с тобой, сплю с тобой, общаюсь с тобой, что ты еще от меня хочешь? У меня и так нет никого, кроме тебя и Петры. — А австрийка? — Мы не общаемся уже месяц. Что за допрос. — Она плохо на тебя влияет. Я шумно выдохнул и закатил глаза. — Что это за глупости с переодеванием? Я демонстративно стукнулся несколько раз головой о стену, всем своим видом показывая, что Марк полный придурок. — Сделай одолжение, уволь меня от своей тупой ревности. — Сделай одолжение, уволь меня от своего тупого вранья! Ты никогда не носил широкие вещи, никогда не носил таких толстовок, ты любишь, чтобы в штаны с мылом залезать! И запах Тома должен был выветриться еще сто лет назад! Да и я не помню, чтобы у Тома был такой одеколон. Мышка не добралась до берега. Ее белые косточки плавно шли ко дну. Я заржал. — Откуда ты знаешь, что я носил, а что нет? Чем Том пользовался, а чем нет? — Оттуда, что это был свежий запах, а штаны были заляпаны свежей грязью. Оттуда, что ты был в ванной и мылся. Оттуда, что на твоих кроссовках была грязь, такая же грязь, как на твоих штанах. Ну то есть штанах «Тома», — он изобразил кавычки. — Оттуда, что в этом доме нет одеколона с таким запахом. И я готов поверить, что ты таскал вещи Тома по каким-то там своим внутренним заморочкам, я только не могу понять, откуда на них взялся чужой запах? Косточки не достигли дна. Их тоже сожрали. — Тебе надо в полиции ищейкой работать. Может, сменишь специальность? — спокойно отозвался я. — Прости, ты бредишь, и я не хочу поддерживать или опровергать твой бред. Ты все равно мне не поверишь. Я поставил чашку и креманку в раковину и ушел с кухни. Мучительно хотелось написать Амели. Она единственная, кто меня понимал. — Билл, — крикнул мне в спину Марк. Я остановился, но к нему не повернулся. — От штанов пахло спермой, — контрольный в голову. Я усмехнулся: — Я их надел, чтобы подрочить. Неужели не ясно? — и удалился. Щеки горели так, как будто их натерли жгучим перцем. Во рту было отвратительно сухо. Меня всего трясло, а челюсти сводило. Про сперму Марк же пошутил? Джинсы не могли пахнуть спермой, просто не могли. Он брал меня на понт? Что за бред со спермой? Надо понюхать штаны. Дьявол! Чертов Эрих! — Тебе надо в полиции ищейкой работать!!! — орал Билл. — Хватит в офисе штаны протирать! Давай, тебе же нравится все вокруг нюхать, придурошный маразматик! Том едва сдерживался, чтобы не ударить. Брат явно пришел с блядок — глаза блестят, на щеках румянец. А еще он не смотрел в глаза. Или слишком честно смотрел. Том чувствовал, что близнец врет. И его разрывало на куски от гнева. — Убирайся! Я не собираюсь слушать твой бред! Я был в кино! — отмахнулся Билл. — С кем? — рычал Том, понимая, что убьет его. Билл никогда не гулял настолько явно. Никогда не ныкался по углам, никогда не хватался за мобилку, едва та подавала хотя бы намек на жизнь. — С Петрой. — Билл отпихнул его, вознамериваясь пройти в гостиную. Том с ледяной горечью в глотке заметил, что брат не снял куртку. Потом очень медленно до него дошло, что и шарфик тоже не снял. Еще через несколько секунд понял, что кашне не его. На полном автомате он ухватился за конец и рванул несчастный лоскут ткани на себя, едва не придушив брата. Билл с ненавистью во взгляде обернулся к близнецу, потянулся за шарфом, и Том увидел… В груди все ухнуло вниз. Легкие сжались, как от удара, когда не можешь вздохнуть и кажется, что вот-вот умрешь. Наверное, он бы сейчас хватал ртом воздух, если бы зубы не были так сильно сжаты. До боли. Перед глазами пронеслись последние месяцы их жизни — у Билла появилась тайна, он стал часто гулять, слишком много и мечтательно улыбался, не расставался с телефоном и постоянно с кем-то смсился. Сегодня Билл трахался. От него пахло другим мужчиной, сексом, и если все это еще можно было принять за шизойдный приступ ревности, то засос на шее красноречиво опровергал версию о пароноидальности его подозрений. Билл выхватил шарф. Том даже как-то сам дернул рукой ему навстречу. Он смотрел на зловещий синяк и впервые не понимал, как себя вести. — И сколько вы уже вместе? — выдавил он из себя сиплым голосом. Глаза отказывались отрываться от засоса. Наверное, так смотрит в наведенное на себя дуло обреченная жертва. — Два месяца, — (дыщ!мозгинавылет!) — фыркнул Билл, кокетливо улыбнулся, взмахнув шарфиком, и ушел. Том прислонился горячим лбом к стене. Потом как-то неловко сполз и уселся на пол, вытянув ноги через всю прихожую. Два месяца… А месяц назад он ездил на экскурсию на четыре дня. У Тома тогда было много работы, он не смог, и Билл поехал один. Брат же эту экскурсию и нашел… И постоянная ругань и раздражение, постоянное недовольство и истерики, какое-то недовольство в постели, недовольство в том, недовольство в этом. Как будто соперник разложил перед Томом карты при игре в преферанс и играет в открытую, только Том не понимал. Зато сейчас он даже догадался кто… Если бы под рукой совершенно случайно оказался пистолет, он бы, не задумываясь, пустил себе пулю в висок. — Мне всего лишь 22 года, а я так устал от жизни… Черте что… Я никто, понимаешь? У меня нет талантов, я ничего не добился в жизни, я потерял всё, что у меня было Я ничем не примечательный индивид со сбившейся программой. Брак. Понимаешь? Скажи, что ты меня понимаешь? — я посмотрел на Петру. Та что-то искала в книге, которую принесла для поднятия моего умершего боевого духа. Элизабет Нобл «Иметь близнецов»… Очень символичное название… — Это тебя весенняя хандра еще не отпустила. Лето вот-вот разгуляется… Начало июня выдалось удивительно пасмурным и отвратительным. Я кутался в плед, пил зеленый чай и проклинал тот день, когда майское небо впервые затянуло тучами. Они висели над головой уже третью неделю, иногда проливаясь на землю противным холодным дождиком. Пришлось достать кроссовки и осеннюю куртку с кучей свитеров. Дома же спать было невозможно. Я жался к Марку, в наивной попытке согреть свои злосчастные пятьдесят кило костей. — Вот смотри, что тут пишут. «Ситуация, когда один близнец умирает, — для другого близнеца не просто потеря возможности уникальных отношений. Это может быть первым и очень травматичным опытом переживания ребенком утраты. Именно от родителей зависит успешность преодоления этого кризиса для малыша…» — Петра, какие малыши, какие родители? — простонал я, закрывая уши ладонями. Зачем она приволокла эту книгу? Кто ее просил? — «В зависимости от возраста малыша, его способностей понять ситуацию маме или папе следует обсудить и объяснить сложившуюся ситуацию». Вот видишь, — она настырно убрала мою руку от головы. — Тут написано, что надо обсудить. — Мы тысячу раз все обсуждали. — Билл, Марк сказал, что ему кажется, будто ты все еще тоскуешь по Тому. Я взвыл на выдохе, закатив глаза. — Он мой брат, вообще-то, — процедил с некоторой злобой. — Вот, слушай. «Важно не идеализировать ушедшего близнеца и отношения между близнецами». Я очень сильно постарался расслабиться. Зачем она давит мне на нервы, а? Стоило мне всего лишь сказать Марку, что я был у Тома и вернуть обратно все его фотографии, как опять началось. Такое ощущение, что они из меня его выжечь хотят… — «Общаясь с ребенком, родители могут столкнуться и с другими мифами малышей о смерти, с их фантазиями, что смерть явление временное, что родители могут вернуть братика или сестренку, что одна из причин смерти — плохое поведение. Дети также могут фантазировать, что сами скоро умрут. Важно подкорректировать подобные суждения…» — Петрааааа, пожааалуйста, замолчи! — Я тер виски, раскачиваясь из стороны в сторону. Вот бы завтра раааааз, и ты сразу другой человек… — Какой я тебе, к черту, малыш? Что за бред? Петрааааа… — Марка очень беспокоит, что ты много времени пропадаешь на улице, Билл. Тебя почти не бывает дома. Он постоянно тебе звонит… — Что правда, то правда, и его звонки просто доводят Эриха до бешенства. Я живу меж двух огней — ревностью Марка и припадками Эриха. И оба так переживают за меня, словно я кому-нибудь из них принадлежу на правах частной собственности. — Петра, а могла бы ты попросить Марка не контролировать каждый мой шаг? — Он переживает за тебя. — Да, но он просто угнетает меня своим контролем. — Вот-вот! Про это тут тоже есть! «Наибольшую трудность может представлять выражение своих эмоций и мыслей. Дети могут замыкаться в себе, беспокоясь, как они будут выглядеть, если будут показывать другим свои слезы. Дети уже понимают и принимают неизбежность смерти. Она часто воспринимается ими как враг, они напуганы и в то же время заворожены ею. Позвольте вашему ребенку погоревать самостоятельно, ему важно проделать свою работу по переживанию горя. Уверьте ребенка, что плач и переживания не уронят его в ваших глазах, и что от этого вы не станете воспринимать его как “маленького”». — Вот! Петра! Вот ключевая фраза всего того бреда, что ты прочитала: «Позвольте ребенку погоревать самостоятельно!». Можно я свалю, а? Я буду горевать самостоятельно, можно? — «Важно избежать идеализирования ребенка, который умер. Это касается и создания “ангела-хранителя” или “ангела-близнеца”…» — Всё! Стоп! Петра! — я вырвал книгу и со злости швырнул ее в окно. — Сколько можно?! Я просил меня не трогать? Я просил не лезть в мою жизнь? Это мое горе… — Ты своим горем всем мозги вынес! — рявкнула она, и я осекся. Петра тоже дернулась, видимо поняв, ЧТО сказала. Она зажала рот ладошкой и испуганно глянула на меня. А я физически увидел свое одиночество, людей, которым нет до меня дела… Совершенно чужих мне людей… Эриха, который любит не меня, а того, кого я изображаю. Марка, который любит не меня, а того, кого он вообразил. Петру, которая вообще никого не любит. Амели… Она хотя бы разрешала мне быть собой. — Уходи, — тихо попросил я. — Билл, я не то имела ввиду, — забормотала Петра. — Уходи, пожалуйста. — Билл, прости… — Убирайся!!! — я схватил ее за руку, грубо протащил через полквартиры и вышвырнул на лестницу. Следом полетело ее пальто, сапоги и сумка. Пошла вон. Кофе давно остыл, сигареты потухли. Пепел ползал по столу, гонимый ветром из открытого окна. Я все так же кутался в плед, временами смахивая с лица дурацкую челку, глядя в никуда пустым взглядом. Хочу, чтобы меня забрали инопланетяне. Я был бы у них на корабле умным домашним животным. Ласковым, забавным и игривым. А когда они мне осточертели, я бы перегрыз им глотки — ведь они не люди и вроде как можно. А потом… Потом можно упасть на корабле на китайцев, например, или еще чего придумать… В меня больше не влезает человеческое общество, как ни старайся. Я перенасыщен им, мне надоело дружеское общение, положительные эмоции, пустые глаза, мертвые улыбки. Надо уползти в какую-нибудь нору, побыть в одиночестве. Одиночество… Я так хочу его и так боюсь. Когда-то давно я был похож на ангела. Выглядел как они и чувствовал себя невинным, чистым, светлым. Меня сломала эта гребаная жизнь. Я не способен ни на что… Я пустота… Электронный ящик все так же был пуст. Мне никто не писал, я никому не был нужен. Ужасные ощущения, когда понимаешь, что если вот сию минуту меня не станет, то обо мне никто и не вспомнит. Был или нет — какая разница? О Томе хотя бы вспомнили коллеги… И Амели… Она была на форуме. Я сидел гостем в теме, пытаясь понять, в каком она настроении. Она отвечала резко, спорила, что-то объясняла и доказывала — я не вчитывался в ее слова, лишь ловил энергетику, которые исходили от ее ответов. Амели была возбуждена спором и, по-хорошему, ее лучше было бы не трогать. Я вошел на форум, цепанул ее профиль и нажал «Написать личное сообщение». Я медитировал над формой, наверное, часа полтора. Я писал, стирал и снова писал. Я не мог придумать заголовок, не мог придумать текст. Я курил, отходил от компа, закрывал страницу. Я позвонил Эриху и сказал, что сегодня обязательно к нему загляну, потому что соскучился. На самом деле мне хотелось вновь почувствовать поддержку брата. На кладбище я был, словно клоун без маски, там Том ко мне не приходил, а вот к Эриху… Я заставлял себя стать братом, чтобы почувствовать девчонку, понять, что написать, как сказать. Мне не хватало ее все эти жуткие недели, не хватало общения, нашей ночной болтовни, не хватало разговоров по душам, выслушиваний ее мелких проблем и перекладывание груза моей депрессии на ее плечи. Я пытался общаться с Петрой так, как общался с Амели, оказалось, что слабый я ей нужен меньше всего на свете. Но я все это время надеялся, что Амели тоже меня не будет хватать и она придет. Она же говорила когда-то Тому, что всегда возвращалась сама. Только вот ко мне она не вернулась, как я не ждал, как в тайне не мечтал увидеть ее письмо в ящике, проверяя его по несколько раз в день. Может быть, вернется к брату? К нему она всегда возвращается. Из зеркала на меня смотрел Том — черные джинсы с низкой мотней, теплая белая водолазка и широкая белая толстовка. Только он был не наглым и самоуверенным, а как будто встревоженным. — Привет, Билл! — сказал он мне, пристально вглядываясь в глаза. — Привет, Том, — улыбнулся я брату. — Что ей сказать? Извиниться? Но я не думаю, что виноват… Что? Мы смотрели друг на друга. Том будто размышлял. А потом словно ответ пришел из ниоткуда… Я вразвалочку дошел до ноута, еще раз залогинился на форуме и написал ей: Как дела? :) Отправить. Я сидел в ее профиле и обновлял страничку, наблюдая, как Амели скачет по темам, как блоха по собаке. Спорить она перестала, зато активно флудила в какой-то болтательной теме. Обновить еще раз… «В личном кабинете». Меня тряхнуло так, словно стул подо мной неожиданно закоротило. Прошла минута, другая, ответа от нее не последовало. Я сходил покурил, чтобы хотя бы немного успокоиться. Ни фига. Нет ответа. Мне надо бежать… Ну же, Амели, неужели так трудно ответить на простой вопрос? Прошло полчаса… Ты там что ли трактат пишешь? Я обновил страницу. Амели off-line. Обновил свою — пустота. Не сработало, Томми. И даже к тебе она не хочет возвращаться. Я не ты. Выключил ноут, обулся, оделся и быстро вышел из квартиры. Почему она не ответила? Она же уже должна была перестать сердиться, она же отходчивая, даже я это знаю. Может она на работе и просто занята? Амели, пожалуйста, я ведь, сама понимаешь, был не в себе, а ты еще… Да ты же все равно виновата, потому что Том… — Том? — в сторону кто-то шуганулся, когда я выходил из подъезда. Я глянул на человека и сам едва не рухнул в обморок. Марк пятился от меня, вытаращившись совершенно безумным взглядом. — Вы ошиблись, — низким хрипловатым голосом произнес я, сам себе поражаясь, как четко в этих двух словах прозвучали интонации Тома. И неспешно пошел вперед так, как ходил только Том, едва сдерживая себя, чтобы не перейти на спринтерский бег. Я — Том. Вы не ошиблись.