Мир в ореховой скорлупке

Это было бы забавно, Но оставит грусти след... Сны, в которых умираю, Лучше снов тех в мире нет... Как сказать все это сложно, И сложнее все принять... В круге жизни ты заложник — Мир сошел с ума опять... Mad World(c) Adam Lambert

Меня изнасиловали. Выпотрошили прилюдно, вынули, унизили и растоптали. Я стоял у окна, курил, и восстанавливал в памяти всё то, что со мной произошло за последнее время. Жуткое состояние беспомощности. Я казался себе презервативом, который только что выкинули в окно. И вот теперь я, глупо зацепившись за ветку, повис на потеху публике весь из себя такой наполненный чьей-то остывающей любовью. Хотелось прыгать, биться, рваться, лишь бы соскочить с этой ветки-позора и забиться куда-нибудь в трещину в асфальте, избавившись от обжигающей слизи фальшивой любви. Я курил. Курил. Курил. Хотелось реветь. Рыдать, кататься по полу и рвать вены зубами. Но я курил, беспомощно глядя в окно на дерево, на котором висела моя сущность в виде использованного презерватива. Шикарный денек, чтобы сдохнуть. Я был настолько растерян, что совершенно не понимал, что делать. Это еще несколько часов назад я казался себе властелином мира и повелителем судеб, а на деле… Ничтожество, висящее на дереве, глядя на которое все презрительно морщат носы. Во мне даже злости сейчас не было. Только мысль, единственная мысль — что делать? Что делать? Что, блядь, делать? А самое главное — стыдно-то как. Они же все вокруг видели, знали, что я презерватив. Почему мне никто ничего не сказал? Почему все молчали, как будто так и надо? За что они так меня ненавидят? У меня ощущение, что все в этом городе разучились говорить правду. И Марк… То, что он сказал… Это ведь неправда, потому что я не такой. Я не такой. Не такой!!! Меня никто никогда не понимал. Только Том. Мой Томми… Я обернулся… Коробки… Вещи… Я всегда ими так дорожил. Я мог собственными руками уничтожить то, что мне было дорого. На полу в лунном свете лежала фотография брата. Я поднял ее, прижал к груди и наконец-то тихо заплакал. Один… Ночь я провел там же, лежа на полу у окна. В родную постель я не мог лечь физически — там спал Марк. Перебраться на диван у меня не хватало сил. У меня вообще сейчас ни на что не было сил, даже курить. Я слушал свое уставшее, окоченевшее тело, которому было жестко и неудобно, и ничего не чувствовал, кроме пустоты внутри. Нет боли. Нет злости. Нет жизни. Никаких эмоций, только разрушающая пустота. Меня убили. «А вам говорили, что обирать сироту некрасиво?» Сироту… Обирать сироту… Я один. Сирота… «Один я, Эрих. Во всем мире один. Никого у меня нет. Ни отца, ни матери, ни брата, ни сестры. Сирота я…» Никого нет… Ни отца, ни матери… Даже брат от меня сбежал туда, где я никогда не смогу его достать. Один я… У меня даже друзей нет. Хотелось позвонить ей, но после вчерашнего… Открыть. Ответить. Привет, Амели! Это мое последнее письмо. Я хочу попрощаться. У меня к тебе есть две просьбы. Первое — оставь меня в покое! Второе — никогда, никогда, слышишь, НИКОГДА не смей даже думать плохо о моем любимом мужчине. Ты хотела испортить мне жизнь? Ты рассказала все Марку о наших отношениях с Томом? Так вот — утрись, сука: Марк со мной. А ты убирайся из моей жизни НАВСЕГДА! Я ненавижу тебя, мерзкая подлая тварь! Пошла вон! Отправить. Я переполз на диван и набрал ее номер. Сейчас я ей все объясню, и она обязательно поймет и простит. Амели не брала трубку. Я звонил, звонил, набирал ей, слал смс с просьбой перезвонить, извинялся, объяснял. Она не брала трубку. Я злился, умолял, матерился, просил прощение и снова злился, а она не брала трубку. Один. Мне надо с кем-то поговорить. Просто жизненно необходимо. Надо понять, что делать и как быть. Надо обсудить, иначе сойду с ума. Я не понимаю, что делать, что думать, как себя вести. Еще сутки назад у меня было всё. Сейчас нет ничего. Вообще ничего. Нет даже Амели. Хотя она никогда и не была со мной… — Петра, привет… — Я говорю через силу, слышу себя со стороны и в ужасе не узнаю собственный хриплый голос. — Кто это? — настороженно спрашивает она. Номер что ли не определился? — Я… Билл… — Билл? Открываю рот, чтобы подтвердить, но не успеваю сказать ни слова. — Это правда про тебя и Тома? — спрашивает спокойно, но я слышу неприязнь. Молчу. Смысл отвечать? — Это так мерзко и отвратительно. — Буквально плюет мне в лицо. Молчу. Не хочу оправдываться. — Я… когда… Я была в шоке, когда Марк сказал. Интересно, а про Рыболова она уже тоже в курсе? — Так ты ему еще и с любовником своего брата изменял? — с презрением. Вешаю трубку. Не хочу больше ничего слышать. Да, спать с собственным братом противозаконно и отвратительно, а превращать человека в клоуна — зашибись как круто! Ставлю ее номер в черный список. Мне больше некому позвонить. Снова набираю Амели. Снова слышу длинные гудки. Может быть, она просто забыла телефон дома? Нееет, она бы вернулась за ним. Амели, ответь. Я ведь не перестану тебе звонить… Пожалуйста, Амели, ответь. Но если она забыла телефон, то она же должна быть в сети? Открыть. Ответить. Амели, не могу до тебя дозвониться. Что-то с телефоном? То, что я тебе вчера написал… Это все неправда… Черт, я не умею извиняться. Ами, друг Марка, Арнольд, я говорил тебе про него, психотерапевт, меня загипнотизировал. Марк откуда-то все узнал про нас с Томом (я не знаю откуда, я подумал, что это ты сказала) и про Эриха. Я хотел его послать, а тут пришел Марк, он так орал. Они… Я думал, они меня убьют. А потом Марк выгнал меня и, наверное, снял гипноз… Я не знаю, как это называется. Но ты тогда была права. Они действительно сделали из меня зомби. Мне так стыдно, Ами. Самое ужасное, я все помню, понимаешь? ВСЁ ПОМНЮ! И я помню наш последний разговор, и нашу встречу, и как вел себя… Ами, мне так плохо сейчас. От меня все отвернулись, мне стыдно показываться людям не глаза, меня все ненавидят. Пожалуйста, не бросай хоть ты меня. Я не справлюсь с этим. Я не могу, Амели. Я совершенно один, я в пустоте. Мне страшно, Амели. Пожалуйста, позвони мне. Я очень жду твоего звонка. Даже не стал перечитывать. Отправить. Она прочтет и позвонит. Да-да, Амели позвонит. Я открыл «Отправленные» и еще раз перечитал письмо. Черт, сумбурно как-то. Но она позвонит, она не бросит меня в беде, она же говорила, что мой друг. Время шло. Она не звонила. Не писала. Я обновлял страницу, ждал новых писем, она не отвечала. Я зашел на форум, чтобы посмотреть, когда от нее было последнее сообщение и последний визит. Амели всегда там, каждый день, прыгает из темы в тему. Судя по всему, на форуме она была перед приездом в Гамбург. Может быть, она куда-то еще поехала? Я постарался вспомнить, что она говорила про поездку. Нет, у нее какой-то контракт, она же сказала, что на неделе не сможет. Амели, черт тебя возьми, напиши! Ну и убирайся к чертям, если такая гордая! Сука! Ненавижу тебя. Отправить. Злость накатывала волной. Я метался по квартире. Я орал в потолок какую-то бессвязную муть. Я проклинал всех. Я пинал мебель, которая попадалась под ноги. Я выкинул всё постельное белье, на котором мы спали с Марком. Я хотел сжечь его одежду, но нашел только забытую месяц назад майку в стиралке. Я разорвал ее в клочья. Хотелось забиться под стул, накрыться тряпкой и сделать вид, что меня не существует. Я и только я во всем виноват. Я получаю то, что заслужил, мне не на кого жаловаться и нечего требовать. Я плаваю в жиже собственных мыслей, я пытаюсь найти начало и конец, нащупать твердую почву под ногами и не могу. Всё уже не имеет смысла. Я один. Амели, Амели, черт тебя задери! Ты всегда кричала, что я могу на тебя рассчитывать. Где ты? Ты бросила меня. Петра, которая всегда говорила, как много я для нее значу, где ты? Ты послала меня. Марк… Человек, который так со мной поступил… Ты никогда не узнаешь, что со мной. Я никогда тебе об этом не расскажу. Я буду тихо загибаться в одиночестве, один, но никогда не скажу тебе, как мне хреново. Пусть время ползет, пусть ничего не меняется, пусть все останется так, как есть, я ничего не хочу, я ни к чему больше не стремлюсь, я потерял все, что у меня было… Безрадостная пустота. Самоизоляция. Самоизоляция. Самоизоляция. Самоизоляция. Самоизоляция. Самоизоляция. Не знаю, чего хочется. Разорвать руки на много мелких кусочков, отрезать язык и зажарить его, перекрыться всем, чем можно, и отправиться бродить по автобану — идей много, лишь бы не думать. Не думать о том, что ты какой-то недоделанный. Погрузиться бы в летаргический сон до лучших времен... Похорони меня в глубине своего сердца, Том. Ты — это всё, чего я когда-либо хотел, только ты. Так было всегда. Я дышу только для того, чтобы постепенно исчезнуть. Я убегаю только для того, чтобы быть пойманным… В голову лезет какая-то муть. Я стараюсь не думать. Но ничего не получается. Мысли путаются. Хочется взять пистолет, засунуть дуло в рот и нажать курок, чтобы разом уничтожить все мысли-опарыши, что копошатся в моем мозге. Убейте меня кто-нибудь, ну, пожалуйста, освободите меня от них. Пусть мысли уже созреют, вылупятся и улетят. Пусть останется изъеденная пустота. Я так хочу сдохнуть. Я снова и снова набирал ее номер. Амели, возьми трубку! Пожалуйста, Амели, возьми трубку. Ты так мне нужна! Пожалуйста, ответь, Амели! Амели, ты мне нужна! Пожалуйста, ты мне очень нужна, Амели! Амелиииииииииииииииииииииииииииииииии!!!!!!!!!!!!!!! Пожалуйстааааааааааааааааа!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!! Отправить. Амели… Я не умею жить один. Один… Этот поток мыслей меня убивает. Надо что-то делать Надо что-то делать Надо что-то делать Надо что-то делать А я понятия не имею что. Прости меня, Том. Прости меня, Господи! Я не умею жить один. Я ехал в такси, прислонившись лбом к холодному стеклу. Серое небо сочилось влагой. Я смотрел, как капли сползают по стеклу, как мигают огни светофоров, как безликая масса прохожих под черными зонтами куда-то спешит. Я тоже спешу. Единственное место, где меня ждут, где меня любят, где меня выслушают. Приятна дорога в ад,(1) Маршрут бесконечно долог. Один проникающий взгляд — Твой мир безвозвратно расколот. Возможно ли прорости В снегу без тепла и света? Я знаю, мне нужно уйти, Чтобы спасти. Я сделаю это. Я не был тут так давно, что с трудом нашел его. Убрал завядший букетик, который оставила Амели, и очистил маленький подсвечник от обгорелого фитилька, застывшего в капле воска. Стена колумбария заполнилась почти полностью. Где-то тут есть место и для меня… Может быть. — Тебе тут явно не скучно, правда? Со мной столько всего произошло. Не хочу рассказывать. Я сам во всем виноват. Я причинил людям слишком много зла. Я наказан. У меня ничего не осталось. Мир разрушен. Я остался на руинах совершенно один. — Я смотрел ему в глаза, гладил фотографию, кончиками пальцев ощущая ее тепло. Капли дождя не попадали под навес. Том смотрел на меня и улыбался. Я старался улыбаться ему в ответ, чувствуя, как от холода сводит челюсть, а от так и не оброненных слез чешется нос. От фотографии шло мягкое тепло, как будто он касался меня невидимой рукой. Я не выдержал и прижался к ней щекой, в безнадежном желании получить хоть капельку ласки, по которой безумно скучал. — Том, у меня нет сил строить что-то заново. Я раздавлен. С тех пор, как ты ушел от меня, моя жизнь превратилась в ад. Я больше не могу, Том. Забери меня к себе. Я думаю о тебе, я чувствую, что ты где-то рядом. Я постоянно думаю о тебе. Мне кажется, что мы никогда не расставались. Мне очень не хватает тебя. Помнишь, однажды ты спросил, прыгну ли я за тобой? Тогда я без раздумий ответил да. Если ты спросишь меня о том же сейчас, я тоже скажу: «Да, Том, я прыгну». Я должен был сделать это еще полгода назад, но почему-то не мог. Завтра, кстати, как раз полгода. Представляешь, еще два дня назад мне было наплевать на это. Я был на дне последний месяц. Я был болен. Я был в коме. Я спал. Я умер. Всё, что мне надо сегодня сделать — это исправить недоразумение. Через несколько часов мы будем вместе, Том. Я прыгну, как и обещал когда-то. Больше нет смысла, нет сил, нарушены все запреты. Я знаю, мне нужно уйти. Я сделаю это. Я коснулся губами его фотографии. Я сделаю это. Странно, но с принятием решения я сразу как-то успокоился. В душе больше не было агрессии, меня не терзала истерика, меня как будто отпустило. Стало легко и хорошо. Я возвращался домой, радостно улыбаясь миру. Я подставлял лицо каплям дождя и смеялся, шлепая по лужам, обливая прохожих водой. Я подходил к деревьям и жадно вдыхал тонкий аромат мокрой листвы. Мир был таким ярким и красивым, хотелось смеяться, радоваться и веселиться. И я улыбался прохожим. Скоро мы будем вместе. Я так устал, меня вынуло, вывернуло, раздавило. Я чувствовал, что вот-вот буду на свободе. Да, вот чего мне не хватало все это время — свободы. — Иногда я думаю, что было бы, если бы тебя у меня не было? Мой мир с тобой наполнен смыслом. Ты — мой друг, мой брат, моя любовь и моя жизнь. Ради тебя я готов остановить землю. Как там, помнишь? Дайте мне точку опоры? Ты — моя точка опоры. — Слышишь? Что это? — Это? Это Адажио … Я не знаю, где найти тебя, Я не знаю, как достичь тебя, Я слышу твой голос в звуке ветра, Я чувствую тебя под кожей, В моём сердце и в моей душе Я жду тебя. — Я слышу твой голос в звуке ветра… (2) Ближе к вечеру я поехал в клуб. Таблетки в аптеке купить не удалось. Мне просто их не продали, стребовав рецепты. Резать вены я не хотел. Не люблю боль и кровь. Вешаться… Как представил себя, висящим где-нибудь в коридоре, аж тошно стало. Да и больно это, наверное. По крайней мере, ломать шею — не дело. А если ничего не получится, то я еще и инвалидом навсегда останусь. Оно мне надо? Нет, однозначно не хочу так. Можно было бы шагнуть под машину. Но, во-первых, я подставлял ни в чем не повинного водителя, да и зрелище тоже было далеко от эстетического. Хотелось все же после смерти выглядеть хотя бы более-менее прилично. Поэтому таблетки — уснул и тихо ушел себе на небеса. — Кошмар приснился? — Я опять кричал? — Да. — Черт, как же меня все это задрало. — Что с тобой? — Не знаю. Меня который день мучают плохие предчувствия. Кажется, что я лечу в пропасть, мне страшно, я протягиваю руку, чтобы зацепиться за что-то, я цепляюсь за чью-то руку, но у него не хватает сил, чтобы вытащить меня и пальцы разжимаются. В момент удара о землю я просыпаюсь. — Я не дам тебе разбиться, Томми. Никогда. — Я знаю. Все эти ночи без тебя, Все мои сны о тебе, Я вижу и прикасаюсь к твоему лицу, Я в твоих объятиях, Я знаю, в нужное время Ты будешь рядом. Надо привести в порядок дела, написать всем, надо подготовиться. Все-таки такое ответственное дело — уход к брату. И хотя скоро мне будет все равно и плевать, что будут говорить окружающие, но хотелось бы, чтобы с телом поступили по-человечески. В конце концов в этой оболочке я жил двадцать два года, получал удовольствие, кормил ее, холил и лелеял, растил. Мы скоро будем вместе, Томми. Я сделаю это. Привет, Амели! Так жаль, что мне не удалось поговорить с тобой в эти дни. Зато я мог подумать, поразмыслить и понять, чего же мне надо от этой жизни. Я был у Тома. Спасибо, что не оставляла его, пока я был не в себе. Я многое понял за эти дни. Знаешь, мне как будто истина открылась там, у брата. Теперь я знаю, что надо делать, и, поняв это, испытал облегчение. Спасибо, что была со мной все эти месяцы. Я столько раз обижал тебя, а ты все равно оставалась рядом. Я прошу прощения за всю грубость, которую сказал тебе. Я очень тебя любил, Амели. И Том очень тебя любил. Вспоминай о нас хотя бы изредка. Крепко целую, обнимаю. Твои твинсы. Отправить. Новое сообщение. Марк, привет! Спасибо, что сделал со мной все это. Я не обижаюсь, не сержусь, наверняка, ты действовал в моих интересах. Я много понял за эти дни. Понял, как был несправедлив к тебе, когда втянул в наши с братом разборки. Да, ты прав. Мы были с Томом семьей, и иногда нашей семье была нужна встряска. Я слишком заигрался в этот раз. А с Эрихом я действительно не спал. Я не тронулся рассудком, когда переодевался в одежду брата и ходил на свидания. Я отлично понимал, что делаю, и контролировал ситуацию. Мне хотелось увидеть того, с кем изменял брат и понять, почему он выбрал его, а сделать это я мог только переодевшись в Тома. Если бы ты был спокоен, то заметил, что Эрих очень похож на меня. Тому нужны были острые ощущения. Эрих для него был тем же, кем для меня был ты. Только наши с тобой отношения я демонстрировал брату, а у него хватило ума не говорить мне об Эрихе. Наверное, мы моральные уроды, раз любили так терзать друг друга. Прости, что делал тебе больно. Я никого и никогда не любил так сильно, как любил и люблю своего брата. Мой брат = мой мир. Извини, что втянул тебя в это. Ты достоин счастья, и я тебе желаю всего хорошего. Крепко целую, обнимаю. Твой Билл. Рабочий адрес. Он получит письмо завтра утром, прочитает скорее всего в обед, когда всё будет кончено. Отправить. Только с Петрой не попрощаюсь. Я тупо не знаю ее электронной почты. Ладно, ей напишу записку и оставлю на столе. Найти бы бумагу в этом бардаке… Петра, моя милая Петра! Желаю тебе всего самого хорошего. Спасибо, что ты у меня была. Твой Билл Ну и хватит. Здравствуйте! Извините, что мы встретились по такому печальному поводу, как моя кончина, но таково мое решение. У меня никого нет, я совершенно один, поэтому позаботиться о моем теле некому. Если вас не затруднит, я бы хотел покоиться рядом с моим братом-близнецом. Заранее благодарю. Билл. Положил рядом документы Тома. Если мне повезет, то наши урны будут рядом, Томми. Впрочем, думаю, душе фиолетово, куда засунут прах тела. Ах, забыл! Отправил смс Эриху: «Прости за всё. Билл». Теперь точно всё. Итак, у меня четыре упаковки трамадола, за которые я отвалил целое состояние. Я выпотрошил все таблетки из пластиковой оболочки, собрал в ладонь и заставил себя выпить. Получилось не сразу и не все. От горечи я начал давиться и едва не срыгнул всё, что было с таким трудом засунуто в глотку. Интересно, почему таблетки делают такими мерзкими? Много не съешь… Пока лекарство не начало действовать, я переоделся в любимую одежду Тома, которую он мне подарил. Слава Богу, что мы не все вывезли из квартиры, что Марк заставил меня часть одежды (которая напоминала о брате) оставить тут, а то даже помереть не в чем было бы. Потом я посмотрел на себя в зеркало, ужаснулся синякам под глазами и впалым щекам (не зря на меня турок так косился, когда мы рассчитывались), решил, что надо нарисовать лицо. На это я бы отвел времени чуть больше, но дышать становилось все труднее, веки настойчиво закрывались, а голова кружилась. Я уже с трудом моргал. Кажется, действует. Надо перебраться на постель. — Иди, все готово. — Я не хочу что-то… — Ты плохо себя чувствуешь? — Не знаю… Мне плохо… Может, отравился? — По такой жаре немудрено. Где болит? — Вот тут, в груди. И тошнит. Очень тошнит… Мне надо идти… Я закрываю глаза и нахожу путь, Мне не нужно молиться, Я прошел такой длинный путь, Я так боролся, Больше нечего объяснять, Я знаю, всё, что останется, – Лишь звук фортепиано. Умирать в доме, в котором ты жил, вырос, возмужал, испытал настоящую любовь и потерял всё, гораздо приятнее, чем где-то еще. Это придавало мне сил и умиротворения. Я почти с благодарностью прислушивался к своему организму, понимая, что он не будет цепляться за жизнь. В дверях я испытал нечто непонятное и понятное одновременно. Я как будто смотрел на себя со стороны — вот очень худой и изможденный юноша по стеночке добирается до кровати (я с неудовольствием отметил, что один глаз накрашен криво, мог бы и постараться перед смертью), вот едва ли не на четвереньках ползет по ней и заваливается на бок, потому что руки уже не держат, а колени подгибаются. Кровать казалась огромной, а тело, сжавшееся в комок, загибалось в самом центре. Немного жестковато, но я не жалуюсь. Голова начинала гудеть, как будто в нее запустили рой пчел. Глаза слипались. Я пытался думать о брате, о том, что мы скоро будем вместе, но мысли вяло стекали по стенкам черепной коробки и застывали каплями янтаря. Я улыбался, чувствуя, как отключаюсь. Турок обещал хороший приход… Но кроме того, что меня терзал адский холод и при этом я взмок, словно кто-то облил водой, никакого другого прихода пока не наблюдалось. Но уйти мне не дал… желудок. Его начало дергать. Только этого не хватало. Я перебирал ногами, сжавшись в точку. Я стонал и выл… Черт, это же обезболивающее, почему так больно? А боли в животе становились все сильней и сильней. Том! Том! Я пройду через это. Я не сдамся. Том… Жуткий спазм в желудке, и я едва не спланировал с кровати, попытавшись резко подняться. Я не мог дышать. Грудь сдавило, как под прессом. Сердце в панике ломало ребра изнутри. Меня выворачивало наизнанку. Казалось, что сейчас я выблюю желудок, кишечник и легкие. Меня начал душить кашель — сухой, царапающий горло и сотрясающий мозги. Я задыхался. Кашлял и блевал. Меня рвало от кашля. Я кашлял от рвоты. Все таблетки, которые я с таким трудом в себя запихнул, в полурастворенном виде лежали у подножия моей кровати. Я кое-как добрался до ванной и испугался собственной чумазой рожи с синюшными губами — косметика смазалась и потекла, легла на коже пятнами, кожа такая бледная, что проступила сеть капилляров. Я выпил воды и снова склонился над раковиной. Мой организм передумал умирать. Я смотрел на грудь, где затравленно долбилось сердце. Я видел, как кожа двигается, казалось, оно сейчас прорвется наружу и бухнется кровавым комком в умывальник, где по стенкам сползают маленькие белые кругляшки в слизи из слюней и желудочного сока. Я должен умереть. Я со всеми попрощался. Я обязан умереть. И я сделаю это. — Что с тобой? Томми, ты что? Я обидел тебя? — Все нормально. Извини. — Ты сам не свой. — Тебе показалось. — Иди ко мне. Ммм… Люблю… Ах… Еще, Томми… Дааа… Ах… Что с тобой? — Прости… Мне нужно уйти, чтобы спасти. Я сделаю это. Если ты знаешь, где найти меня, Если ты знаешь, как достичь меня, До того, как этот свет угаснет, До того, как я потеряю веру, Будь тем единственным, кто скажет, Что слышит мое сердце, Что отдаст свою жизнь, Кто останется навсегда. Следующие пару часов мне было, мягко говоря, плохо. Мышцы сводило, грудь раздавило, я не мог дышать, сердце сходило с ума, кашель разрывал мозг. Я стоял над раковиной, размышляя, выплюну я копчик или нет. Я так и не понял, что можно было доставать из желудка так активно, если учесть, что последние три дня я совсем ничего не ел. Почему-то хотелось сладкого чая. Обычного черного чая. Крепкого и терпкого. С сахаром. Чтобы было очень сладко. Еще очень хотелось вызвать скорую и завыть: «Спасите меня, пожалуйста!!!» Но я не могу. Меня ждет Том. Выпив пару литров воды и еще пообщавшись с раковиной, я понял, где ошибся. Большая доза таблеток привела к отравлению, а не к смерти. Надо как-то по-другому действовать. Выпил чаю, чтобы немного успокоить желудок. У меня осталось всего шесть таблеток, больше ошибаться нельзя. Проглотил одну. Сколько ей надо, чтобы раствориться? Минут двадцать-тридцать? Если я их заглотну с интервалом в полчаса, они смогут меня убить? Не больше восьми таблеток в день? Черт, у меня их только шесть… Надо сократить интервал. Кое-как проковылял по квартире, не чувствуя конечностей. Черт, как неудобно получилось перед теми, кто меня найдет. Но на уборку сил нет. Голова кружится, надо лечь. Я налил воды в бутылку, сгреб таблетки и уполз в гостиную. Через двадцать минут… — Не уходи! Прошу, пожалуйста, не уходи! — Мне надо. — Но это глупо! — Возможно. — Остановись, Том! Куда ты собираешься? У тебя же нет денег! Я не отпущу тебя. Пожалуйста, остановись! Это глупо, понимаешь? Это очень глупо! — Мне нужно уйти… — Стой! Я не отпущу тебя! Остановись! — Чтобы спасти… — Нет! — Я сделаю это. Не дай угаснуть этому свету, Не дай мне потерять веру, Будь единственным, Кто скажет, что верит, Заставь меня поверить, Что ты не отпустишь меня, Aдажио. Сердце наконец-то перестало бушевать. Оно билось медленно и словно через силу. Я расслабленно лежал на диване и смотрел, как минутная стрелка ползает по кругу. Казалось, что я вспахал поле и очень устал. Слабость разливалась по телу, наполняя веки тяжестью. Шарик моей жизни наконец-то сдувался. Я старался думать о брате, о том, как оставшиеся в живых воспримут мой уход, будут ли переживать, будут ли вспоминать. Нет, наверное. Мыслям тоже было лень шевелиться. Они как будто перетекали из одной ладони в другую, переливались, и я даже мог дотронуться до них рукой. Комната обретала совершенно иной вид. Надо было включить верхний свет, а то в полумраке бра плохо видно детали. Краски становились все ярче. Откуда-то ясно слышалось пение птиц, шум прибоя, вдали шелестел лес. Я ощущал такую потрясающую любовь от мира, что мысленно подскочил с кровати, бегал по лугу и кружился. Меня окружали небеса. Они словно вошли в меня, стали мною. Белоснежные облака были мягкими и теплыми. Они обволакивали и ласкали меня. Я нежился в них, прислонялся щекой к их бархатным поверхностям и закрывал глаза от удовольствия. Я стремился вперед. Поднимался по ступеням. Птицы пели все громче. Краски становились все ярче. Я слышал чей-то голос, который звал меня: — Билл! Я бежал ему навстречу. Я знал, что сейчас он точно так же бежит навстречу мне, и мы вот-вот встретимся и обнимемся. — Билл! И я открыл глаза и увидел моего Тома — во всем белом, такого счастливого и такого загорелого. Он смеялся, обнимал меня и говорил, что теперь все будет хорошо, что мы снова вместе и он больше никому меня не отдаст. Я жадно втягивал его запах, прижимался к его груди и целовал его плечо, в которое уткнулся носом. — Билл… За нами кто-то наблюдал. Я с трудом отлепился от брата и закрутил головой, стараясь найти того, кто так бесцеремонно нарушает наше единение. — Оно смотрит. — Кто? — Оно. Оно сильнее и умнее меня. Оно какое-то необхватно большое и очень доброе. И оно смотрит. Очень так добро смотрит и ждет. А потом стало так тепло. Я шел по берегу моря, по теплому песочку. В воздухе пахло цветами и фруктами. Много, очень много, миллионы и триллионы голосов что-то шептали, но не отвлекали. Они как шелест листвы, как будто рядом, но не мешают, а баюкают. И руки… Я не видел их, осязал, чувствовал каждой клеточкой организма. Они обнимали меня, становилось так хорошо и уютно. Почему-то вспомнилась мама, я совсем крошечный лежу у ее груди, а она качает меня и напевает песенку. Я сытый, довольный, мамино сердце бьется ровно-ровно. Я слушаю ее голос и сердце и закрываю глаза. Сквозь солнечное сплетение струится золотистый свет — моя незримая пуповина. Чем дальше, тем выше я поднимаюсь. Но мне совсем не страшно. Меня баюкает мама и уже от этого я безгранично счастлив, я знаю, что дальше будет только лучше, дальше птицы будут петь красивее, а цветы будут благоухать слаще. Передо мной расступается космос. Я смотрю, как золотая нить теряется в вате облаков, меня манит вверх. Я слышу его голос, ощущаю мамино тепло и млею от ее колыбельной. Я лечу к ним, к людям, которых так люблю и без которых так скучаю. Я уже не обращаю внимания, что нить становится все тоньше и тоньше. Я лечу туда, где мама и брат. Я так по ним соскучился. ___________________________________________ 1 — Я сделаю это (с) Fler 2 — Adagio (с) Lara Fabian