Когда феникс расправляет крылья

      Одним утром Зельтзам приказал остановить корабль и созвал команду, явно намереваясь объявить им нечто важное. В руках он держал что-то вроде большого рюкзака и, судя по всему, этот рюкзак весил довольно много.       — Как вам всем известно, ближе к концу этого мероприятия придется быстро спуститься с корабля и так же быстро подняться на его борт. Вероятно, вы задавались вопросом, как именно это осуществить. За этим я вас и собрал.       Он открыл рюкзак и развернул сложенное в нем приспособление. К узкому и длинному сиденью крепились складные крылья из парусины на деревянном каркасе и такой же хвост, под сиденьем было закреплено что-то вроде двигателя, но не парового, а из тех, новых, что Ларсену еще не доводилось видеть раньше вблизи. Дополняли картину три небольших колеса — одно спереди и два сзади.       — Напоминает плод любви дельтаплана и велосипеда, — охарактеризовал приспособление Ларсен. Судя по смешкам за его спиной, не он один так посчитал. Главный механик, стоявший справа от Зельтзама, закатил глаза. — И как этим пользоваться?       — Планер позволит плавно опуститься на землю и после снова подняться. Управляться должно быть немногим сложнее, чем с парусом. Есть желающие испытать?       Желающих явно не находилось. Зельтзам перевел взгляд на Ларсена. Тот пожал плечами.       — Послушайте, капитан, я моряк, а не пилот и тем более не изобретатель. И, раз уж на то пошло, не слишком-то доверяю этим приспособлениям. Но выбора у меня все равно нет, да и у вас, — он обернулся к команде, — кстати, тоже. Так что объясняйте, как этим управлять.       День пролетел очень быстро — за разъяснениями и обучением, и к вечеру большая часть экипажа уже сносно обращалась с летательными аппаратами. Зельтзам проявлял удивительное терпение, не раздражался необходимости объяснять одно и то же раз за разом и был поразительно вежлив со всем экипажем, словно общался с равными себе по статусу — у большинства такое обращение вызывало недоумение, в том числе и у остального руководства. Сам Зельтзам, похоже, не замечал всего этого — даже во время разговора с кем-то он казался отстраненным. Впрочем, к странностям организатора воздухоплавания все уже успели привыкнуть.       К вечеру «Феникс» снова двинулся в путь.       — Двоих взрослых мужчин твой аппарат поднимет? — Ларсен наконец задал волновавший его вопрос, когда они остались наедине. — Не хочется провалить все только из-за этого, а твоего алхимика иначе на борт не доставить.       — Вполне, — Зельтзам пожал плечами. — Только постарайся сильно не нагружаться, есть еще его инструменты и реактивы.       — Понял, из оружия беру только револьверы и нож. Если вдруг с моим аппаратом что-то случится — искать кого-то из экипажа, верно?       — Верно.       — А сколько времени нам понадобится, чтобы достигнуть Тэнема после атаки?       — Около двух недель, я полагаю. А что?       — Провизии на борту больше, чем необходимо для такого срока. И намного.       — Мы можем несколько… задержаться в открытом море, если алхимик окажется несговорчивым, — на памяти Ларсена он назвал Рю Томео по имени лишь один раз, и больше не использовал ни его, ни фамилию. — Провизии больше именно на этот случай.       — Я правильно понимаю, что из этого путешествия он не вернется?       — Надеюсь, ты также понимаешь, что ему об этом знать не нужно?       Ларсен ухмыльнулся и откинулся на спинку стула.       — Не могу похвастаться образованием вроде твоего, но я ведь все же не дурак. Подари человеку надежду — и он на многое будет способен. А что может сделать тот, кто знает, что заведомо обречен?       — По себе судишь? — Зельтзам чуть приподнял брови.       Его лицо напоминало восковую маску. Еще одна особенность, бросавшаяся в глаза при общении с этим человеком — практически полное отсутствие внешних проявлений эмоций. Зельтзам не менялся в лице, не улыбался, не жестикулировал, он только чуть хмурился, когда задумывался, и поднимал брови, когда задавал вопрос. С непривычки безэмоциональным казался и его голос — негромкий и ровный — однако Ларсен, неплохо разбираясь в людях, быстро научился различать в речи то, что Зельтзам прятал — осознанно или не очень. Сейчас он услышал отнюдь не насмешку — живой интерес.       — В том числе и по себе. Ты мне дал надежду, теперь я полон желания выполнить свою работу. А постоянная угроза смерти побуждает только пытаться ее избежать. Тебе это, наверное, не знакомо?       Зельтзам коротко и шумно выдохнул через нос. У него это было чем-то вроде усмешки.       — Мне постоянная угроза смерти знакома лучше, чем многим другим.       — Возможно, — Ларсен не стал спрашивать. — По крайней мере, для того, кому угрожает смерть, ты на удивление спокоен. В моем деле хладнокровие считается ценным качеством. Ты в этом мог бы многого добиться, если бы, конечно, не был аристократом…       —…и не был бы калекой, да?       — С этим ты тоже выкрутился, найдя тех, кто сделает за тебя грязную работу.       В ответ Зельтзам лишь пожал плечами и затих. Он производил впечатление человека, который вполне способен поддерживать светские беседы, но который при этом испытывает отчаянную скуку, словно собеседник его утомляет, и старается избежать подобного общения при первой же возможности. Так и в этом разговоре — Зельтзам замолчал сразу же, как утратил в нем потребность, ведь теперь, по крайней мере, он не был скован правилами хорошего тона. Ларсен пристально посмотрел на него и переменил тему:       — Как ты относишься к азартным играм?       — Не доводилось играть ни во что, кроме шахмат. Почему ты спрашиваешь?       — Придумал способ скоротать время до ужина. Не хочешь научиться еще одной игре? Она чем-то напоминает твои шахматы.       — И что ты предлагаешь? Не на деньги же играть.       — Можно на желание. Не волнуйся, в рамках приличий, честное слово.       — Слово пирата?       — А ты сейчас сам такой же преступник, потому что помог этому пирату скрыться от правосудия.       — У меня послужной список все-таки значительно меньше. Хотя ничто не помешает мне не выполнять желание, если я сочту его выходящим за «рамки приличий», так?       — Так. А насчет списка, — проговорил Ларсен, уже стоя в дверях, — можешь не волноваться, еще пополнишь.       Он вскоре вернулся с деревянной шкатулкой в руках и поставил ее на стол. Она была явно старой, покрытой несложными узорами по краям, и с плоской крышкой, на которой была вырезана сетка. Ларсен открыл шкатулку и вытащил два небольших льняных мешочка.       — Руки запачкать не боишься?       — О чем ты?       — Ты все время в перчатках, ни разу тебя без них не видел. Даже ешь в них.       — У всех свои странности, правда?       — Разумеется.       Ларсен вытряхнул содержимое мешочков на стол по обе стороны от шкатулки. В каждом из них оказались небольшие плоские фишки из скрученной в спираль толстой проволоки — медной и серебристой.       — Леди и джентльмены! Хотя, скорее, просто «джентльмены»… Сегодня вам предоставится шанс увидеть, как я уделаю этого аристократишку в простейшую игру!       — Здесь никого, кроме нас двоих, нет. Не ломай комедию.       — А я тебя и при публике мог бы уделать. Какими играешь?       — Мне все равно.       — Как скажешь, — Ларсен принялся расставлять медные фишки со своей стороны. — Это фанорона. Правила в целом простые. Видишь точки? Ты можешь перемещать свои фишки на соседние точки по линиям, которые их соединяют, в любом направлении, в том числе и по диагонали, когда есть возможность. Если на пути оказываются мои — я снимаю их с доски, весь ряд, если только он не прерывается. Если твоя фишка находилась рядом с моими и ты сделал ход в сторону — тоже снимаю.       — Цель игры — уничтожить все фишки противника?       — Ага. Если у тебя есть возможность уничтожить мою фишку — ты должен это сделать, сбежать или пойти другой нельзя. Если у тебя после хода есть возможность уничтожить другие — можешь сделать это, единственные условия — не возвращаться на точку, где ты уже был, и не двигаться в том же направлении.       — И все?       — И все, — Ларсен закончил расставлять фишки. В центре доски осталась одна пустая точка. — Ходи первым. Этот раз пробный, так что без желаний.       Зельтзам проиграл быстро, что, впрочем, отнюдь не было неожиданностью для них обоих. Игра, на словах простая, на деле была труднее, чем могло показаться. Проиграв во второй раз, он поднял взгляд от доски.       — Ну и чего ты хочешь?       — Сними перчатки, они меня раздражают.       — Точно?       Ларсен кивнул. Зельтзам, вздохнув, как-то резковато стянул перчатки — сначала с левой руки, затем с правой, — и положил их на стол рядом со шкатулкой. На руках, таких же бледных, как и его лицо, вздулись ненормально темные вены, пальцы казались ненастоящими, иссушенными, кожа вокруг аккуратно обрезанных и чистых ногтей покраснела и выглядела воспаленной.       — Что это с тобой? — Ларсен заставил себя отвести взгляд от рук и посмотрел ему в глаза.       — В каком-то роде болезнь. Не заразная, не волнуйся.       — Ты ищешь этого алхимика, потому что он может тебя вылечить? — догадался Ларсен.       — Да. Надеюсь на это, по крайней мере.       — А если не сможет?       — Ну, это будет означать, что все мои надежды были тщетны.       — Нельзя найти другого?       Зельтзам помолчал, глядя на свои руки, и тихо вздохнул:       — Он сделал это со мной. Только он знает, можно ли это исправить.       Ларсен кивнул и принялся молча расставлять фишки по доске. Где-то внутри него возникло позабытое и неприятное чувство — жалость. Он отчаянно пытался задушить это на корню — подобное чувство было в своем роде вредно и для него самого, и для Зельтзама. Ларсен не так хорошо знал своего нанимателя, но почему-то был уверен, что тот относился к людям, считающим жалость унизительной. А Ларсену собственное умение сочувствовать всю жизнь приносило одни лишь проблемы.       По завершении этой партии он, снова выиграв, попросил надеть перчатки — и Зельтзам благодарно кивнул.       Играли они еще довольно долго. К затронутой теме больше не возвращались, обсуждали в основном саму игру, загадывали сущую ерунду и прервались только тогда, когда подали ужин. Ларсен убрал шкатулку и принялся было за еду, когда Зельтзам вдруг едва заметно усмехнулся.       — Что не так?       — Нож должен быть в правой руке, вилка — в левой.       — Ну прости, — Ларсен поменял приборы местами, — многое из этих дурацких правил запомнил, а это — никак не могу.       — Так разве не удобнее?       — У меня обе руки правые, так что без разницы. Кто только придумывает всю эту чушь?       Зельтзам пожал плечами и налил себе чай. Еще одна вещь, которую Ларсен успел заметить — он никогда не притрагивался к алкоголю. Хотя на борту и были хорошие вина, пили их только сам Ларсен и остальное руководство — которое, кстати, предпочитало ужинать отдельно, если только не нужно было обсудить дела. Несмотря на то, что Зельтзам был отнюдь не конфликтен, всегда вежлив и спокоен, его по какой-то причине избегали, не хотели контактировать лишний раз. Ларсен не понимал причины этого — сам он ощущал себя в обществе нанимателя вполне комфортно. Не любил он остальной командный состав, впрочем, это было взаимно: и первый помощник, и штурман, и главный механик происходили из высшего общества и относились к безродному и полуграмотному преступнику, непонятно за какие заслуги получившему привилегии, с презрением. Самих их к участию в авантюре подтолкнули обстоятельства.       Чарльз Уэлч, первый помощник, был капитаном крупного торгового судна и долгие годы успешно ходил с севера на юг и обратно, заходил и в порты Восточных Островов, порой даже вполне успешно выменивал товары у дикарей на западе. Однако, потеряв из-за собственной ошибки во время шторма корабль, большую часть экипажа и весь груз и пытаясь избежать суда и позора, отправил свою семью со всем, что удалось спасти из его состояния, вперед на Южный Материк, а сам тайно завербовался на борт «Феникса». Ларсен, увидев его впервые, сразу понял, что скорее сутками надрывался бы на фабрике или нанялся бы на корабль, везущий груз рабов — что, по мнению Ларсена, уже было сущим Адом на земле — чем вышел бы в море под командованием Уэлча. Тот обладал невообразимо мерзким характером и искренне ненавидел представителей низших сословий, а еще, похоже, сама мысль о том, что кто-то может отдавать ему приказы, вызывала у него головную боль. Ларсен старался лишний раз с ним не пересекаться и подозревал, что Зельтзам попросил принять командование, когда корабль спустят на воду, его, а не Уэлча, исключительно потому, что сам недолюбливал первого помощника.       Николас Кёртис, штурман, был совсем молодым и дьявольски красивым мужчиной, проигравшим почти все свое состояние в карты. Не желая и не умея работать, он воспользовался путешествием как шансом легко нажиться и получить начальные средства к существованию, а после он надеялся влюбить в себя какую-нибудь девушку из обеспеченной семьи, чтобы снова зажить в свое удовольствие. Кёртис выходил в море всего два или три раза и был по сути своей обыкновенной сухопутной крысой, но искренне мнил себя профессионалом — и пользовался любым удобным случаем, чтобы упомянуть о том, что обучался искусству штурмана в академии. Ларсена это смешило: у Зельтзама определение координат занимало чуть ли не вдвое меньше времени, однако тот явно не считал, что это умение как-то возвышает его над другими. Еще Кёртис, похоже, слабо представлял себе, что будет твориться в городе во время нападения, и, горя желанием сойти на берег за «легкой» наживой, проявлял наибольшее рвение в обучении управлению летательными аппаратами — хотя и это получалось у него далеко не идеально.       Главный механик Джозеф Дэрроу также искал на борту «Феникса» убежища от правосудия: его подозревали в поставках оружия, транспорта и топлива мятежникам и, очевидно, не без оснований. Дэрроу был предпринимателем до мозга костей, у него в жизни было лишь два интереса: получение прибыли и механизмы. Стоило отдать ему должное — и в том, и в другом он разбирался прекрасно. Он не зря ел свой хлеб: двигатель «Феникса» работал беспрерывно, сбоев в работе фильтров для очистки морской воды, делавших ее пригодной для использования в паровом котле, тоже не случалось, механики справлялись с работой блестяще, и воздухоплавание проходило без происшествий. По мнению Ларсена, Дэрроу из этой троицы был если не самым приятным, то, по крайней мере, самым терпимым, хотя тоже предпочитал скорее общество штурмана и первого помощника его обществу и обществу своего капитана.       Ларсену же было не о чем с ними говорить — словно они были не из разных сословий, а из разных миров, столь широкой была пропасть между ними. С Зельтзамом было по-другому: по нему вообще нельзя было сказать, что он аристократ, не считая, разумеется, внешнего вида и манеры речи — его явно больше интересовало «живое» человеческое общение, чем пресное обсуждение политики или очередной званый прием. Возможно, поэтому его и избегали.       — Знаешь, глупость на самом деле эти правила, — проговорил Зельтзам, оторвавшись от еды. — Люди только придумывают себе лишние трудности.       — Но ты с ними все же знаком и пользуешься в повседневной жизни, — усмехнулся Ларсен, — хотя это и «лишние трудности».       — У меня выбора не было. И то я одним своим появлением способен подпортить жизнь хозяевам дома, где проходит очередной прием.       — Почему?       — Представь себе. Начинается все обычно с того, что гости являются в дом, причем непременно с небольшим опозданием, собираются в гостиной, спустя какое-то время им объявляют, что стол накрыт, и гостям надлежит перейти в столовую. Просто пойти туда нельзя, нужно распределить гостей по парам и расставить эти пары друг за другом, причем сделать это правильно и не нанести попутно кому-нибудь «смертельное оскорбление», — в голосе Зельтзама слышалась откровенная насмешка, — а после уже можно важно прошествовать в столовую.       — Я, кажется, догадываюсь, в чем проблема.       — Ну да. Мало того, что я по понятным причинам при всем желании не способен куда бы то ни было «шествовать», так еще и весь вид процессии своим креслом порчу.       — Бред какой-то, — вполне искренне заметил Ларсен. — А если среди гостей холостые или вдовцы?       — То нужно подобрать им подходящую пару из таких же неженатых или вдовцов. И не дай Бог ошибешься или пары не найдется. Мне еще повезло, я могу отказаться от приглашения под предлогом плохого самочувствия и не сойти за невежу.       — У вас там все так… странно?       — Пожалуй. Понаблюдай, если хочешь, за Кёртисом — он, наверное, самый типичный представитель такого общества на борту. А по сути своей это сплошное лицемерие. С тобой или с любым другим из экипажа говорить проще — вы не думаете ежесекундно, как стоит двигаться, как стоит говорить, как стоит дышать, чтобы не показаться «неприличным» или просто странным.       — Среди экипажа лжецов хватает, и я вполне могу оказаться одним из них.       — Да, но у вас эта ложь продиктована собственной выгодой или обстоятельствами, она, если можно так выразиться, естественная, а не внушенная просто потому, что так принято. Никогда этого не мог понять. Видимо, поэтому меня особенно не жаловали.       — Ты ведь все равно больше их не увидишь.       — И безумно этому рад. Надеюсь, что смогу избежать общения с подобными людьми на новом месте, раз уж на родине не вышло. Благо некому принудить меня к обратному.       — Тебя что, на Юге никто, кроме прислуги, не ждет? Жена там, дети, как у Уэлча?       Зельтзам фыркнул.       — Кому нужен калека?       — Богатый и достаточно красивый калека, полагаю, много кого устроил бы. «Выгодная партия» или как там?       — Оставь просто «богатый». Красивым я перестал быть после того, как обзавелся, — он указал на шрам, — вот этим.       — Женщинам вроде бы на это наплевать, их родственникам — тем более. Не знаю, правда, как там у равных тебе по статусу. И не таскай ты постоянно на себе этот монокль — шрам не так бросался бы в глаза.       — Не могу его не носить.       — Почему?       — Я почти ослеп на правый глаз, без этого ничего им толком не вижу, и яркий свет только повреждает зрение еще больше.       Он приподнял защитный монокль. Второй глаз его, неожиданно темный, с расширенным зрачком, помутневший, с изуродованными веками, казался стеклянным. Ларсен как-то неловко дернул плечом и притих. Ему всегда почему-то становилось не по себе при виде глаз слепых и, натерпевшись ночных кошмаров в детстве, он до сих пор избегал смотреть на них. Сейчас полузабытое чувство вернулось, и Ларсену пришлось приложить немалое усилие, чтобы не выдать его. Зельтзам вернул монокль на место и сам нарушил повисшее молчание, вернувшись к первоначальной теме разговора:       — Ты, как я понял, тоже не женат?       — Эта несчастная женщина жила бы с постоянным страхом овдоветь и получить в наследство дурную репутацию, сам понимаешь — пеньковый галстук, все дела, — ухмыльнулся Ларсен, весьма правдоподобно изобразив веревку на собственной шее. — Ну а мне и так неплохо.       Зельтзам впервые на его памяти улыбнулся. Его улыбка выглядела странно, даже жутковато для человека, успевшего привыкнуть к извечно безразличному лицу ее обладателя, но хотя бы не была такой пресной и искусственной, как фальшивые улыбки Кёртиса или Дэрроу — в ней чувствовалась искренность.       — Тогда тебе должно быть чуть проще обустроить новую жизнь.       — Это все равно не так просто, как тебе может казаться.       — Я знаю, что это тяжело, но ты явно неглупый человек, Ханс, и не похож на того, кто пустит деньги на ветер, едва успев их получить.       — Да, но не пустить на ветер — еще не значит правильно распорядиться.       — Разве эти умения не взаимосвязаны?       Ларсен хотел было ответить, но осекся и замолчал. Он не привык делиться своими переживаниями, да и смысла в этом особенного никогда не было: те, кто стал бы его слушать, и так прекрасно все знали, у них проблемы были такими же. А объяснять, что такое тяжелый труд, голод и нужда тем, кто с детства был всем обеспечен, Ларсен вовсе считал делом глупым — все равно что глухому про музыку толковать, не услышит и не поймет. Сейчас было иначе. Зельтзаму почему-то хотелось объяснить все это, он производил впечатление человека, способного понять подобное.       — Те, у кого денег отродясь не было, часто не знают, как с ними обращаться. Даже если хватает ума не тратить их на всякую дрянь, а, скажем, начать откладывать — велик риск, что тебя в итоге обманут. Не говоря уже про то, что у большинства нет денег, чтобы их откладывать. У большинства есть семьи, есть дети, которые хотят есть. Приходится тяжело работать всю жизнь, чтобы прокормить их. Ну или гнать их работать, едва те окажутся способны на это, как сделал мой папаша в свое время. Хочешь есть — изволь отработать вместе с ним на фабрике свой хлеб. Ну спасибо, что хоть не в шахте, как мой кузен Эрик…       — Заставлять ребенка работать на фабрике? — в голосе Зельтзама послышались недоумение и возмущение. — Я был там однажды. Это же верный способ свести его в могилу.       — А какую, по-твоему, цель он преследовал? — Ларсен криво ухмыльнулся. — Отец меня просто на дух не выносил, уж не знаю точно, почему. То ли считал, что меня нагуляли, то ли четвертый отпрыск — это уже перебор для простого работяги вроде него. Тебе повезло родиться ребенком богатых родителей. Не все такие везучие.       Настал черед Зельтзама замолчать в раздумьях. Он казался бесконечно усталым и печальным в этот момент — словно на самом деле ему давно уже было все равно, что произойдет с ним дальше. Слабо верилось, что этот же человек организовал воздухоплавание и теперь руководил им, с трудом верилось, что он способен объединить под своим началом людей вроде тех, что были на борту. Людей вроде самого Ларсена. Тот отогнал вновь возникшую непрошенную жалость.       — Мне повезло родиться нелюбимым ребенком богатых родителей, — наконец проговорил Зельтзам. — Нас было трое: мой старший брат Александр, я, моя младшая сестра Мария. И пока их представляли именитым гостям, баловали и опекали, меня прятали и ждали, пока меня не одолеет какая-нибудь болезнь. Ребенок-калека — это ведь наказание за грехи и пятно на безупречной репутации, и лучше такой позор никому не показывать. Потом, правда, стало ясно, что умирать я в ближайшее время не собираюсь, родители потрудились дать мне образование, чтобы статусу соответствовать, хотя общаться со мной ни они, ни брат с сестрой желанием никогда не горели. Так что кое в чем я тебя понимаю, хотя, конечно, голодать и тяжело работать мне никогда не приходилось.       — И где они все теперь?       — На дилижанс, в котором ехали родители, напали, их обоих убили, грабителей, правда, позже нашли и повесили. Брат скончался от чахотки, сестру давным-давно выдали замуж за подходящего ей по статусу человека и что с ней теперь — меня не волнует.       — А ведь получается, что ты вышел победителем из всей этой истории. Как видишь, тот ребенок, который должен был умереть и не позорить семью, жив, повзрослел и стал единственным наследником их состояния.       — И потратил внушительную его часть на эту авантюру, — Зельтзам усмехнулся.       — А для чего еще нужны деньги, если не для трат?       — Чуть раньше ты говорил, что их стоит откладывать.       — Это кому-то вроде меня стоит, чтобы на старости лет жить в свое удовольствие, а у тебя такая возможность уже сейчас есть.       — На что их тратить? Кроме авантюр, конечно.       — Да куча всего. Хорошая еда, выпивка, одежда, транспорт, продажные женщины, — Зельтзама бросило в краску на этих словах. — Что? Воспитание не позволит?       — Предпочту, — ему пришлось прокашляться, чтобы поправить вдруг севший голос, — провести время наедине с книгой.       — Ну вот хоть на книги, они тоже недешевые. Ты же собираешься избавиться от болезни, чтобы начать жить так, как тебе нравится, верно?       — Если такое вообще возможно.       — Ну вот после этого мероприятия и проверишь, возможно ли.       — Мне бы твой оптимизм… — покачал головой Зельтзам.