Когда феникс расправляет крылья

      Судя по расчетам, половина пути была уже пройдена. На борту постепенно нарастало волнение — в целом, вполне естественное, но в какой-то мере опасное. Уэлч, которому его немалый опыт подсказывал, что безделье до добра не доведет, с согласия Зельтзама начал гонять моряков наравне с механиками: заставлял проверять и перепроверять снасти, таскать уголь и драить палубу по несколько раз на дню. Хотя довольных подобным не находилось, это все было привычнее вынужденного бездействия.       Ларсен коротал время все так же — за переписыванием текста книги и игрой в фанорону с Зельтзамом, уже без желаний. Время от времени он общался с командой, помогал Уэлчу руководить их действиями — и завоевывал этим немалое их признание: находивший подход к каждому и не исторгающий проклятия по поводу и без, и при этом такой же пропащий человек, как и сами матросы, он вызывал явно больше симпатий, чем ненавистный команде первый помощник.       Утро выдалось на удивление теплое, поднимающееся солнце освещало палубу. Ларсен, поставив шкатулку для фанороны на принесенный из трюма пустой бочонок, почти лениво передвигал три оставшиеся медные фишки — по уже сложившейся негласной традиции серебристыми всегда играл Зельтзам.       — Я гоняю тебя по всей доске уже минут двадцать, — сказал тот, переставив одну из трех своих фишек следом. — Может, просто сдашься?       — А я никуда не тороплюсь, — усмехнулся Ларсен. — Я на этой игре, бывало, неплохо наживался, так что могу часами так скакать.       — Мне кажется, это неплохая метафора на твою жизнь, — ответил Зельтзам и, натолкнувшись на непонимающий взгляд, пояснил: — Метафора — это литературный термин. Неназванное сравнение. Ты ведь точно так же ускользал от властей, прятался и сбегал, пока я тебя не нашел.       — Между мной и этими фишками есть отличие. Вот игра закончится — и что их ждет?       — Ты поставишь их на доску вместе с другими для новой партии.       — Или уберу на место, чтобы рано или поздно все равно достать обратно. А вот что будет со мной после того, как меня повесят на потеху публике — мне неизвестно. И проверять никакого желания.       — В Рай и Ад ты не веришь?       — Мне в это верить невыгодно, я в Ад не хочу. Да и не возвращался еще никто с того света, чтобы сказать, что нас ждет. Разные народы считают по-разному. На западе вообще есть одно племя, в котором думают, будто душа заключена в черепе, — он постучал по виску указательным пальцем, — и если заполучить череп врага — получишь и его душу. Поэтому черепа своих друзей и родных после их смерти разбивают.       — Чтобы освободить их души? Интересное верование.       — Да они вообще ребята занятные, только сожрали многих славных моряков почем зря. Ну да не мне их судить. Моряки вот, кстати, в морского дьявола верят. Хотя во что человек ни верил бы — умирать он все равно обычно не стремится. Никогда казнь не видел?       — Ни разу.       — И когда казнили убийц твоих родителей?       — Брат пошел, я — нет.       — Правильно сделал. Гаденькое зрелище. Те же отчаянные парни, что, скажем, разграбляли суда, рискуя своими головами, готовы умолять, унижаться, да что угодно готовы сделать, лишь бы спастись. А итог один — им зачитают приговор, откроют люк, посмотрят, как те дергаются, после подвесят в назидание другим в цепях, а толпа еще и растащит останки на амулеты. Жалкая картина, хотя не знаешь, как сам поведешь себя в такой ситуации. Уж лучше и правда быть убитым во время очередного «дела», чем вот это.       — Придерживаешься веры своих предков? — усмехнулся Зельтзам. — «Погибнуть в сражении и вечно пировать с богами»?       — Во мне от кальда только имя да владение одним из диалектов, но в целом да, — кивнул Ларсен. — Ты, кстати, проиграл.       — Почему?       — Потому что вот раз, — он сдвинул свою фишку и снял зельтзамовскую с доски, — вот два, — к ней присоединилась еще одна, — и вот три, — убрав последнюю, он указал на доску. — Как видишь, не всегда стоит спешить сдаваться.       — Так ты поэтому втянулся в этот разговор? — Зельтзам явно развеселился. — Чтобы отвлечь меня?       — Ну уж точно не от большого желания поразмышлять о жизни.       — Признаю, сглупил. Как правило, я могу делать два дела сразу.       — А сейчас что помешало? Увлекся разговором?       — У тебя взгляды на жизнь необычные. Ты ходишь, можно сказать, по краю пропасти, постоянно рискуешь своей головой, но при всем этом рассуждаешь о смерти с иронией, если не с цинизмом.       Ларсен пожал плечами.       — Помогает свести страх перед ней на нет. Мои предки, как ты должен знать, боялись смерти от болезни или несчастья — это означало бы, что путь в обитель богов им закрыт, но не боялись смерти в битве. А я ни к какой не стремлюсь — в жизни еще много чего интересного, чтобы покидать ее так рано.       — Но ты выбрал жизнь, которой можешь лишиться в любой момент.       — Потому что видел, как живет мой отец, понимал, как будут жить мои братья, и не хотел себе подобной судьбы. Таковы правила: хочешь большего — рискуй большим. Ты сейчас делаешь то же самое — в погоне за здоровьем рискуешь собственными благополучием и жизнью.       Ларсен вдруг отвлекся от разговора — несколько матросов собрались возле грот-мачты. Один из них, довольно молодой мужчина со спутанными черными кудрями, в котором отчетливо различалась примесь южной крови, начал играть на потрепанной скрипке. Зельтзам чуть нахмурился, вслушиваясь в мелодию.       — Я-то и правда эту жизнь выбрал. А взять, к примеру, Джонсона, — Ларсен указал на играющего, — он был юнгой на одном корабле, там вспыхнул бунт, а мальчишке противостоять этому — безумие и верная смерть. Джонсон оказался благоразумен и не стал стоять на пути, только по закону его с того момента должны повесить. Так что дорога у него оставалась всего одна.       — И не было больше никакой возможности изменить свою судьбу?       — Была, я думаю, и не раз.       — Тогда почему он здесь? Если у него была возможность изменить свою жизнь к лучшему?       — К лучшему? Когда ты матрос на пиратском судне — ты работаешь как проклятый, живешь как собака, постоянно рискуешь этой своей собачьей жизнью, это правда. Но все это делаешь за деньги, которые тебе, нищему, кажутся несметным богатством. А когда плаваешь с честным капитаном — все то же самое, только за гроши. Мало кто устоит перед соблазном и вернется к прежней жизни. Будешь еще играть?       — Нет. — Ларсен начал складывать фишки. — Я не понимаю. Ты говоришь, что выбрал себе эту жизнь, чтобы не пришлось работать на фабрике, как твои отец и братья, но стал моряком, чтобы все равно трудиться и портить здоровье.       — Мореплавание хотя бы интересное, разнообразия больше. Да и я редко когда выходил в море как матрос. Чаще был боцманом, изредка — главным канониром. У меня неплохо с меткостью и я хорошо лажу с людьми, у меня получается управлять ими так, что они вроде бы и сами довольны. Капитаны это замечали и доверяли мне такую работу. Это, конечно, тоже труд, но он легче дается.       — Это даже забавно. Ты неплохо руководишь, но, по сути, просто тратишь время и способности здесь. Я никогда не любил это, мне с машинами иметь дело проще, чем с людьми, однако теперь я вынужден управлять ими.       — Ну, для работы с людьми у тебя есть Уэлч и Дэрроу, поверь, они намного уменьшают твое общение с экипажем.       Скрипка смолкла на какое-то время — к Джонсону обратился освободившийся механик и, очевидно, попросил сыграть что-то другое. Сам он, усевшись рядом, затянул песню — одну из тех, что можно услышать по вечерам в таких кабаках, где мятежники или преступники собираются гораздо чаще, чем простые люди. Кабаки эти в крупных городах были единственным местом, где подобные песни вообще звучали — за них можно было по меньшей мере угодить в тюрьму на несколько месяцев, и то только в том случае, если не могли найти других связей исполнителя с мятежниками.       Зельтзам повернул коляску и с явным затруднением подкатил ее поближе.       — Что ты делаешь?       — Я хочу спуститься, отсюда плохо слышно.       — Стой. Подержи, — Ларсен подошел к нему, сунул в руки шкатулку и как мог осторожно скатил коляску с квартердека.       — Благодарю, — кивнул ему Зельтзам и вернул шкатулку, — я иногда забываю, что корабль не настолько приспособлен для моего передвижения, как был приспособлен мой дом. О, продолжайте, мистер Райли, — обратился он к запнувшемуся и смолкшему при его появлении механику, — не обращайте на меня внимания. Я просто хочу послушать.       Райли, помявшись, прокашлялся, кивнул Джонсону и продолжил песню с того же момента, на котором прервался. В голосе его, звонком и сильном, слышалась настолько живая и заразительная энергия, что через какое-то время даже никак не связанные с мятежниками члены экипажа стали неуверенно подпевать на припевах. Зельтзам сидел чуть в стороне, молча слушал песни и курил — его присутствие и правда вскоре перестали замечать, словно он слился со своим кораблем, скрылся за дымовой завесой. Только Ларсен время от времени косился в его сторону, стараясь различить на лице признаки хоть какой-то реакции на слышимое, но не сильно преуспел: Зельтзам лишь чуть морщился, если в текстах встречалось особенно грубое ругательство — и на этом все.       Время текло незаметно, постепенно приближался полдень — солнце почти лениво ползло наверх. Зельтзам то и дело вытаскивал часы — тоже, что неудивительно, серебряные, украшенные искусно выполненными крыльями-защелкой — и поглядывал на небо.       — Что-то не так? — спросил его Ларсен, когда тот проверил время в пятый раз.       — Мистеру Кёртису пора бы приступить к работе, днем это его обязанность.       — Позвать его?       — Пока не нужно. Если через пять минут не выйдет — будьте добры, сходите за ним.       Ларсен кивнул и снова отвернулся в сторону Райли. Кёртис и правда в скором времени появился на палубе — он собирался было подняться на квартердек, но обернулся в их сторону и с отчетливо слышащимся в голосе раздражением произнес:       — Неужели нельзя обойтись без этих, с позволения сказать, песен? Прекратите.       — Пусть продолжают, — неожиданно одернул его Зельтзам. Сделал он это, впрочем, со своей обычной сдержанностью и даже не повысив голоса — у него как-то получалось заставлять людей слушать себя и без того. — На борту моего корабля развлечения не запрещены.       — Какая пошлость и безвкусица, — Кёртис скривился. — Любого воспитанного человека подобное должно оскорбить.       — Под «воспитанным человеком» вы подразумеваете кого-то вроде тех, против кого направлены эти песни? Я думаю, каждый имеет право на собственные взгляды на устройство мира. К тому же, любой человек, обладающий хотя бы минимальным музыкальным образованием, услышит, что мистер Джонсон хорошо играет, а мистер Райли весьма недурно поет. Продолжайте, если хотите, — кивнул им Зельтзам и улыбнулся Кёртису.       Ларсен сдержал рвущийся из груди смешок — улыбка эта была откровенно издевательской, и у штурмана должно было хватить мозгов, чтобы понять это. Джонсон продолжил игру. Кёртис, фыркнув, ушел на квартердек, всем своим видом демонстрируя, что не желает слушать подобное.       Зельтзам, впрочем, тоже не задержался надолго: через какое-то время он снял с цилиндра один из прикрепленных к нему пузырьков с, как он сам объяснял, лекарством — то немногое, в чем он следовал моде, было странным обычаем носить на одежде или аксессуарах некоторые небольшие предметы первой необходимости — откупорил его, проглотил содержимое и, сославшись на головную боль, скрылся в сходном тамбуре, ведущем в кают-компанию.       Ларсен по старой привычке начал наблюдать за работой штурмана, в этот раз, однако, без особенного интереса: гораздо больше его внимания привлек сам Кёртис. Тот был красив, тот и правда был красив — качество, по мнению Ларсена, не слишком часто встречавшееся среди аристократов — черноволосый, сероглазый и светлокожий, явно выросший под серебряным эвенгрейрским небом, он почти наверняка был из тех людей, что привлекают к себе внимание вне зависимости от того, где они находятся. Было, правда, единственное отличие — здесь, на борту «Феникса», внимания Кёртису явно стоило бы привлекать поменьше, если только тот не хотел снискать, как и Уэлч, единогласную нелюбовь команды.       Вскоре Кёртис ушел. Почти сразу же после этого, окончательно выдохшись, Райли перестал петь — до этого, очевидно, продолжал назло, Джонсон положил скрипку и начал тереть покрасневшие пальцы. Ларсен поднял шкатулку и окликнул спускающегося в машинное отделение механика:       — Кажется, я твое пение уже где-то слышал. Мы не встречались раньше?       — Возможно. Я нередко пел в «Ветре перемен», пока его не закрыли.       — А, ну да, точно. Славное было место. На Юг все за тем же, бороться с этой проклятой властью?       — Как получится, — Райли усмехнулся, — мистер Ларсен.       Тот хмыкнул в ответ и направился в свою каюту, намереваясь почитать одолженную у Зельтзама книгу — одну из немногих не научных из взятых на борт. Книга эта по странной иронии была про пиратов — сам Зельтзам с легкой грустью пояснил, что зачитывался ею в отрочестве, когда, как и автор, мог только мечтать о настоящих путешествиях. В сходном тамбуре, однако, Ларсен неожиданно для себя самого остановился рядом с дверью кают-компании — из-за нее доносились голоса. Он прислушался.       — Когда я нанимался на этот корабль, я не знал, что его капитан поддерживает мятежников, — красивым голосом природа, словно в противовес внешности, Кёртиса обделила — тот дрожал и срывался на фальцет. — Как будто одного их наличия на борту было мало!       Зельтзам же сохранял, казалось, совершенное спокойствие:       — Я бы предпочел называть свою позицию нейтральной.       — Быть нейтральным по отношению к мятежникам? Тем, кто выступает против аристократии?       — Их можно понять. Я на их месте точно выступил бы против себя. — Ларсен, представив, с каким непроницаемым лицом Зельтзам произнес это, едва не расхохотался.       — Не вижу здесь повода для шуток. Они выступают против аристократии, они предлагают отменить рабство и признать рабов такими же людьми…       — Они и есть люди, мистер Кёртис, — Зельтзам впервые позволил себе перебить кого-то, хотя тон его остался прежним. — Такие же люди, как я или вы, и я не считаю, что они заслуживают рабства только потому, что их кожа другого цвета.       Ларсен задумался, стоит ли ему вмешаться прежде, чем назреет конфликт — однако не было никакой уверенности, что это вмешательство не ускорит его приближение. Он решил повременить с этим и слушать дальше.       Кёртис, до этого сидевший за столом, вскочил.       — Вы только что сравнили меня с этими дикарями?       — Да, сравнил. Что-то не так?       — Не знаю, кто занимался вашим воспитанием, но я воспринимаю это как оскорбление моей чести, — выпалил тот, тщетно пытаясь придать своему голосу невозмутимость.       — Вы собираетесь вызвать меня на дуэль, мистер Кёртис? — голос Зельтзама не изменился, не поднялся ни на полтона, не задрожал, но в душе его начинало расти негодование.       — Насколько вообще возможна дуэль с человеком, не способным передвигаться по собственному кораблю без посторонней помощи, — презрительно фыркнул тот в ответ.       Зельтзам пожалел, что ему не было дано контролировать свое тело так же, как голос — его бросило в краску от едва сдерживаемого гнева. Кёртису, как, впрочем, и любому другому человеку, не составило труда найти его слабое место и ударить туда, и только едва слышный голос разума удерживал Зельтзама от глупости и недальновидности, могущей стоить ему жизни. Кёртис явно боялся вызывать на дуэль его, калеку, — боялся, что это может сказаться на его репутации. И провоцировал на это же Зельтзама — грубо и весьма неумело.       — Зато вполне способным не проиграть все свое состояние, едва успев стать его наследником, верно, Кёртис? И не быть сейчас в полной зависимости от того, у кого больше денег и власти? — вкрадчивый голос Ларсена отвлек их обоих. Тот, закрыв за собой дверь, прислонился к ней и смерил Кёртиса взглядом. — Если вдруг ты забыл одно важное морское правило, я с радостью тебе его напомню: на борту корабля капитан — второй после Бога. Ты видишь тут Господа? Вот и я не вижу.       — Насколько мне известно, мистер Ларсен, на пиратских, — он вложил весь свой яд в это слово, — кораблях подобные правила не действуют.       — Ты уж решай, кто ты: пират или добропорядочный джентльмен. Если первое — то забудь про поединки из-за мнимого оскорбления. Если второе — напоминаю, капитан второй после Бога.       — У меня начинает складываться впечатление, что вы напрашиваетесь на дуэль вместо своего обожаемого капитана.       — Ну так пускай оно перестанет складываться, — Ларсен ухмыльнулся. — Одна занятная вещь: люди вроде меня на дуэли не ходят. Они просто выносят поступки противника на суд команды. Угадай, чью сторону она примет? Вот тебе и преимущество быть пиратом.       Кёртис, задыхаясь от возмущения, обернулся к Зельтзаму:       — Вы слышали, что он сказал?       — Вполне, мистер Ларсен свободно владеет языком, а я не жалуюсь на слух.       — То есть я должен просто проигнорировать унижение?       — Именно это ты и должен сделать. Есть, знаешь ли, дела поважнее твоих обид. Курс, например, прокладывать.       — Не много ли вы на себя берете, указывая мне, что делать?       — Мистер Кёртис, — Зельтзам, чье лицо было примерно на уровне его груди, каким-то образом смотрел на штурмана сверху вниз, — если у вас есть какие-то претензии к работе экипажа или к моим методам руководства — я с радостью их выслушаю, однако претензии к чьим-либо взглядам я слышать не желаю. Мистер Ларсен был прав, когда говорил, что, во-первых, дуэлям на борту не место, и, во-вторых, ваше дело — прокладывать курс. Если у вас нет вопросов, я прошу оставить меня.       Кёртис какое-то время стоял на месте, переводя взгляд с одного на другого, а после вылетел из кают-компании, задев Ларсена плечом. Зельтзам выдохнул и устало уронил голову в руки — впрочем, от этой секундной слабости он быстро оправился, выпрямился и тихо спросил:       — Почему ты вступился за меня?       — А чье благополучие мне важнее — его или человека, благодаря которому у меня есть шансы зажить нормально? — Ларсен пожал плечами. — Да и, уж прости за откровенность, младенцу ясно, чем ваша дуэль наверняка закончилась бы, а у меня нет никакого желания видеть Уэлча в роли капитана.       — Думаешь, Кёртис убил бы меня?       — Взгляни на ситуацию трезво. Ты — полуслепой на один глаз и не ходишь, и к тому же, очевидно, не лишен человечности, он — вполне здоровый мерзавец без всякой совести, с которого вполне сталось бы тебя застрелить. Ну или прирезать, в зависимости от выбранного оружия.       Зельтзам снова закрыл лицо ладонью, едва заметно морщась. Ларсен вдруг подумал, что у него, вероятно, все еще не прошла головная боль, но спросить про свою догадку не успел — тот заговорил раньше.       — Почему раздоры должны возникать уже сейчас? Почему из-за таких глупостей? Мы все преследуем одни и те же цели.       — Одни и те же? Твоя цель — отомстить врагам и найти своего алхимика. Цель Кёртиса — нажива.       — Но разве это не зависит от успеха моего плана?       — Вы наивны, капитан Зельтзам. — Ларсен усмехнулся, поставил шкатулку на стол и сел напротив. — Да, ты, я уверен, пообещал ему достаточно внушительную награду — как и всем нам. Но все же этого явно недостаточно на безбедную жизнь, к которой он привык, для нее нужно сначала приумножить эту сумму. И корабль этот — твой. Подумай сам, что выгоднее всего?       — Убить меня? Высадить Уэлча на берег, чтобы он вернулся к семье, как и хотел, и заполучить в свое распоряжение воздушный корабль?       — Ставку готов сделать, что это так.       — Это подло. Хотя план хорош.       — Забудь о благородстве на время путешествия. Здесь любой предаст ближнего ради собственных целей. Ну, разве что мятежники друг друга более-менее ценят, хотя и это легко объясняется.       — Но ты за меня вступился.       — Потому что мне выгодно, чтобы у власти оставался ты. В этом заключается мой шанс на новую жизнь, я не хочу снова выживать и не хочу возвращаться в море. Если бы меня нанял не ты, а Кёртис — то чью сторону я принял бы?       — Но, по счастью, это не так. Пожалуй, мне повезло найти ценного союзника.       — Не переоценивай меня. Я могу заткнуть Кёртиса, я могу его прикончить, если потребуется, в том числе и на честной дуэли, но я не в состоянии противостоять всей команде. Впрочем, это вряд ли потребуется, они на твоей стороне.       — Отрадно это слышать.       Зельтзам откинулся на спинку коляски и выдохнул — очевидно, лекарство наконец подействовало. Ларсен указал на лежащий на столе футляр, который он заметил как только зашел в кают-компанию:       — Твоя скрипка? — Зельтзам кивнул. — Можешь что-нибудь сыграть?       — Зачем?       — Ну, Джонсона я слышал, хочется послушать что-то отличающееся от творчества простых ребят вроде него.       — Ты любишь музыку? — Зельтзам улыбнулся уголками губ — будь на месте Ларсена кто-то другой, менее наблюдательный, эта тень улыбки осталась бы незамеченной.       — Тебя это удивляет?       — Это довольно неожиданно.       — Сам слухом обделен напрочь, приятно других послушать. Ну, знаешь, когда у тебя чего-то нет…       — Знаю как никто другой, — усмехнулся Зельтзам, указав на свои ноги.       — Прости, не подумав ляпнул.       — Я понял тебя, это действительно знакомое чувство.       Он достал скрипку, какое-то время сидел не шевелясь с закрытыми глазами, очевидно, вспоминая мелодию, и спустя несколько секунд коснулся струн смычком.       У Ларсена перехватило дыхание. Все то, что он слышал до этого и находил неплохим, теперь казалось примитивным и грубым — эта мелодия словно взлетала и падала, замедлялась и ускорялась, ликовала и плакала, осыпалась искрами и вспыхивала заново. Ее хотелось сравнить не то с океаном, могущим быть и кротким, и бурным, не то с всепоглощающим пламенем, не то с любой другой стихией — слабо верилось, что подобное вообще может быть создано человеком. Не лишенный восприятия прекрасного, Ларсен до этого мог найти красоту разве только в творениях природы, но не в созданном людьми — это, по его мнению, могло развлечь или послужить на пользу, от этого не перехватывало дыхание, оно не волновало рассудок.       Теперь же все эти несколько минут, казавшихся и бесконечно долгими, и ничтожно короткими, Ларсен сидел, завороженно вслушиваясь и боясь дышать, боясь нарушить хрупкую иллюзию: мелодия пробудила в нем что-то давно позабытое, что-то, как ему казалось, уже умершее. Когда последние ноты растворились в неожиданно заметной тишине, Зельтзам взглянул на него.       — Насколько я могу судить, эта музыка тебе по нраву.       — Ты прав, — выдавил Ларсен, едва сумев придать голосу твердость. — Как называется эта мелодия?       — «Крылья».       — Значит, все-таки о воздухе.       — Скорее о полете.       — Все равно неотделимые вещи.       Зельтзам не ответил. Его взгляд казался затуманенным, устремленным в пустоту — словно в ней можно было увидеть что-то недоступное другим. Он опустил скрипку на колени, запрокинул голову и едва слышно вздохнул:       — Жаль, что людям не дан дар полета. Хотелось бы мне оказаться в воздухе.       — Ты сейчас в воздухе, — усмехнулся Ларсен, — как и все мы.       — Технически — да, вместе с кораблем. Я не про то. Я говорил про возможность летать без этого, без дирижаблей или планеров — просто летать, самому по себе. На собственных крыльях.       — Ты мечтатель, капитан.       — Все самое удивительное в нашем мире создано мечтателями. Даже эта мелодия — и она тоже.       Ларсен не решился спорить, как и просить сыграть еще раз — хотя отчаянно хотел услышать музыку вновь.       Ему не спалось той ночью — сам Ларсен решил, что просто недостаточно устал за день, и теперь нерастраченные силы не давали ему покоя. Бросив попытки уснуть, он оделся, вышел на палубу — и в который раз заметил, насколько светлые в южных краях ночи, — и, закурив, начал смотреть на небо: его это обычно успокаивало.       Время от времени он переводил взгляд на кажущееся черным море, проносящееся внизу, иногда начинал смотреть вперед — и в один из таких моментов напрягся и прищурился. К этому времени еще не стемнело окончательно — над «Фениксом» лишь едва сгустились сумерки, разгоняемые установленными на борту фонарями, и Ларсен хотел проверить свою догадку, пока еще была такая возможность.       — Слушай, парень, как тебя… — обратился он к стоявшему за штурвалом механику.       — Доу, сэр.       — Скажи, Доу, у тебя есть при себе подзорная труба?       — Да, сэр.       Ларсен взял протянутую ему подзорную трубу и всмотрелся вперед уже через нее. Он не ошибся — прямо перед кораблем сгущались темные грозовые облака, заслонявшие горизонт.       — Вот черт.       — Что-то случилось?       — Шторм. Ничего пока не делай, я позову капитана.       Он спустился в тамбур, на долю секунды замер перед дверью капитанской каюты, не решаясь войти. Однако, отбросив сомнения, Ларсен все-таки открыл дверь и зашел внутрь.       Зельтзам тяжело дышал и метался во сне — в тусклом свете газовой лампы он выглядел еще болезненнее и слабее, чем обычно. Лицо без привычного монокля казалось беззащитным, под глазами появились темные круги, губы побледнели, резко очертились скулы. Волосы, теперь не стянутые лентой, спутанные, рассыпались по подушке, в полумраке почти сливаясь с ней по цвету. Ларсену вдруг подумалось, что он увидел привидение — и в следующую секунду он нервно усмехнулся этой мысли.       Когда он наконец разбудил Зельтзама, тот, похоже, не сразу осознал, где находится, но как только он пришел в себя, ему сразу же передалась чужая тревога. Прикрывая ладонью правый глаз от света и щуря левый, Зельтзам спросил:       — Что произошло?       — Прямо по курсу шторм. На обычном корабле пытаться уйти от него было бы уже поздно, но ведь «Феникс» вдвое быстрее, так? Мы еще можем его избежать.       Тот сел в постели и надел защитный монокль. С Зельтзама разом слетела вся растерянность — он снова стал тем же человеком, каким его привыкли видеть все окружающие.       — Подай одежду, будь добр.       Ларсен протянул Зельтзаму его вещи и задумался было, стоит ли предложить ему помочь одеться, однако необходимость в этом отпала сама собой — тот почти сразу же отдал следующее распоряжение.       — Достань барометр из шкафа для инструментов, — проговорил Зельтзам, указав в нужную сторону. — Мы идем не полным ходом. Максимальная скорость «Феникса» превышает скорость самого быстрого парусника почти в пять раз, уйти от шторма ничего не стоит.       Он мельком взглянул на протянутый ему барометр и с некоторым затруднением пересел в коляску. Натолкнувшись на пристальный взгляд Ларсена, он недоуменно приподнял брови:       — Что?       — Выглядишь так себе, что-то с самочувствием?       — Кораблем управлять я вполне в состоянии.       Ларсен выкатил коляску наружу: не было времени заводить ее двигатель. Зельтзам всмотрелся вдаль, но едва ли это как-то помогло — очевидно, ему трудно было что-либо разглядеть в темноте, потому что через секунду он с неуверенностью обернулся на Ларсена.       — Я не очень хорошо понимаю, чем поворот воздушного судна отличается от обычного, — проговорил тот, нахмурившись, — но, думаю, смогу помочь. От ветра мы, к счастью, не зависим.       — Подкати коляску к штурвалу, — едва слышно сказал Зельтзам и обратился к механику: — Мистер Доу, спуститесь в машинное отделение и скажите механикам прибавить ходу. И позовите мистера Дэрроу. — Паренек кивнул и бросился вниз. — В какую сторону лучше поворачивать?       — Ост или, может, даже норд-ост.       Зельтзам кивнул и начал крутить штурвал.       «Феникс», постепенно набирая скорость, начал поворачивать — легко и плавно. У Ларсена перехватило дыхание от только теперь пришедшего осознания, чем был этот корабль — в его глазах он был почти чудом. И хотя по сравнению с парусниками «Феникс», безусловно, был уязвим, ведь одно попадание по баллону могло стать смертельным для корабля, от любого боя можно было просто сбежать — нужны были лишь достаточные запасы топлива. Слова Зельтзама про собственные крылья в тот момент перестали казаться ему всего лишь мечтательной глупостью: «Феникс» мог стать крыльями для них всех.       Дэрроу вышел минут через десять, слегка заспанный, но вполне собранный.       — Мне сказали, что надвигается шторм.       — Надвигался, мистер Дэрроу, — ответил Зельтзам. — Мы, конечно, собьемся с курса, но это поправимо. Просто после этого немного ускоримся, чтобы успеть к Эовиму в срок.       — Еще немного севернее, капитан, — подсказал Ларсен.       — Благодарю вас.       — Если нет поводов для беспокойства, то зачем здесь я? Свой корабль вы знаете явно лучше.       Отвечать не пришлось. В следующую секунду Зельтзам покачнулся, с судорожным вздохом согнулся и чудом не выпал из своего кресла. Ларсен удержал штурвал, который тот не успел отпустить, свободной рукой и поднес лампу ближе к его лицу. В не скрытом моноклем глазу лопнуло несколько сосудов. У Зельтзама сбилось дыхание, его трясло и ему явно стоило немалых усилий проговорить:       — Мистер Дэрроу, встаньте за штурвал.       — Вам плохо? — тот выглядел настороженно.       — Вроде того. Мне нужно в каюту.       Ларсен отвез его туда и, по настойчивой просьбе, вернулся к Дэрроу.       — Что с капитаном? — спросил тот, не оборачиваясь к Ларсену — Дэрроу неотрывно смотрел вправо, в сторону шторма.       — Нездоровится, — кратко ответил Ларсен, не покривив, впрочем, душой — он сам знал не больше.       — Это я увидел, ничего конкретного вам не известно?       — Может, из-за перемены погоды? Я слышал, что такое бывает…       — Не думаю, что погода способна так повлиять. К нему стоило бы позвать врача.       Ларсен хотел было согласиться с ним, но в ту же секунду его осенило — причиной такого самочувствия была отнюдь не погода. То, что Зельтзам, сняв тогда перчатки, назвал болезнью, едва ли было ею, хотя подобрать более удачного слова для описания этого состояния Ларсен был не в силах. И еще он подумал, что вряд ли тот захочет, чтобы и судовому врачу было известно что-то подобное.       — Держитесь этого же курса, — сказал он Дэрроу. — Я скоро вернусь. Схожу спрошу распоряжения на тот случай, если к утру не полегчает.       Ларсен вернулся в каюту.       Зельтзам держал шприц с набранной в него мутноватой бледно-красной жидкостью, и даже уже затянул ремень на плече, но его руки дрожали слишком сильно, чтобы он смог вколоть себе этот препарат. На столе остывала газовая горелка — очевидно, он потерял время, пока кипятил шприц.       — Позвать Вебера? — спросил Ларсен, хотя и был уверен, что уже знает ответ. Зельтзам, как он и ожидал, покачал головой.       — Не надо. Не… не хочу, чтобы об этом еще кто-то знал.       — Но вколоть-то все равно нужно. — Зельтзам кивнул. Ларсен, поколебавшись, предложил: — Давай я тогда попробую.       Зельтзам после недолгих сомнений отдал ему шприц и вытянул руку. Ларсену никогда прежде не доводилось делать инъекции, впрочем, ошибиться сейчас было сложно. Предплечья Зельтзама выглядели еще хуже, чем кисти и запястья: кожа была едва ли не прозрачной, вены — вздувшимися и почти черными. Зельтзам поморщился от боли, когда Ларсену удалось ввести иглу.       — Ну прости, аккуратно никто не обещал. Что это вообще?       — Если я не буду вкалывать себе это — долго не проживу.       — Это из-за болезни?       — В какой-то мере.       Ларсен отложил шприц и помог ему пересесть на кровать, Зельтзам не противился этому — он вообще выглядел очень вялым и заторможенным.       — Как всегда невовремя. Я думал, подождет до утра, спать очень хотелось… — пробормотал он и, будто очнувшись, поднял на Ларсена расфокусированный взгляд. — Когда уйдете от шторма — сворачивайте на юг по компасу, мимо материка в любом случае не промахнетесь. Если к полудню не приду в себя — пусть Кёртис определит, где мы находимся, и скорректирует курс.       Ларсен кивнул.       — Ложись спать. Дэрроу умеет управлять кораблем, я знаю, как обходить шторма — справимся вдвоем.       Дэрроу воспринял зельтзамовские указания так же спокойно, как отреагировал на известие о шторме. Ушло еще несколько часов на то, чтобы уйти от него, и, хотя Ларсену нужно было лишь советовать подходящее направление, проведенное в постоянном напряжении время отняло у него все силы. Теперь, во всяком случае, жаловаться на недостаточную усталость не приходилось.       Под утро Дэрроу, направив корабль на юг, сказал Ларсену постоять у штурвала, пока он не позовет механика. Тот вскоре пришел, и Ларсен, облегченно вздохнув, направился было к себе в надежде поспать хотя бы пару часов, однако, пройдя мимо капитанской каюты, решил зайти.       Зельтзам не спал — он полусидел у себя на кровати неподвижно и, похоже, даже не заметил его присутствия. Ларсен помахал рукой у него перед лицом, но взгляд, направленный в пустоту, не шевельнулся.       — Я тебя сейчас не вижу, — проговорил Зельтзам, догадавшись об этом жесте скорее интуитивно или же по едва ощутимому колебанию воздуха. Говорил он словно через силу, едва слышно и невнятно. — Побочный эффект препарата. Пройдет через какое-то время.       — Временная слепота? — спросил Ларсен, сев на край кровати.       — Не совсем. Перед глазами цветные пятна. Как в калейдоскопе, только более размытые. Ты знаешь, что такое калейдоскоп?       — Объяснишь мне, когда тебе станет получше.       Ларсен поднял безвольно свесившуюся с кровати руку и положил ему на грудь, натянул повыше одеяло и вышел, не услышав тихого «Спасибо».