ВС-II «Легальный исход»

«A love that I could not forsake 'Cause I am your lady And you are my man…»* Celine Dion «The power of love»

Девятов отпустил друга на выходные в деревню, взяв с Риты обещание, что она проследит, чтобы он не переусердствовал в этом самом отдыхе. - Саныч, ну что ты со мной, как пацаном мелким, - попробовал возразить Калашников, но доктор был непреклонен. - Будешь выступать – в больнице останешься, - твердо заявил он. – И вообще, имей в виду, что я это делаю для нее, а не для тебя, - Девятов вдруг улыбнулся. – Если б не она, лежать тебе еще в больнице и лежать безвылазно. Власова благодарно улыбнулась в ответ и повернулась к Григорию. - Слышал? Соглашайся давай на все, а то он нас не отпустит. Тот усмехнулся: - Окружили, взяли в плен… что с вами сделаешь, - вроде как нехотя вздохнул Калашников. – Ладно, буду валяться бревном на постели. - Нет, вот бревном не надо, - вырвалось у Риты прежде, чем она поняла, что сказала, и Девятов тут же отступил на пару шагов, махнув на них рукой. - Уматывайте отсюда, пока Соня ушла таблетки относить. Она и так не согласна с тем, что я вас отпустил. Мне еще тут предстоит держать оборону. Дружно хихикнув, Власова и Калашников поспешили покинуть больницу, а затем и Москву. До деревни ехали молча, пытаясь дождаться, когда наконец останутся одни. Заехать в магазин за продуктами оказалось сущей пыткой, но оба понимали, что как только очутятся в доме, не захотят покидать его до воскресного вечера ни под каким предлогом, поэтому лучше было озаботиться едой заранее. Солнце пыталось пробиться сквозь серые облака, когда машина затормозила у знакомого забора. Все вокруг горело яркой красно-желтой листвой. Быстро выгрузив пакеты на крыльцо, Григорий отпер замок и пропустил Риту в дом. Она вошла, обуреваемая противоречивыми эмоциями и воспоминаниями. Четыре месяца назад он привез ее сюда на десять дней и потом… Словно спохватившись, Власова обернулась и заметила, что он стоит у двери, наблюдая за ней, ожидая, когда она выберется из своих мыслей обратно в реальность. - Неужели все это правда… - медленно пробормотала Рита, и он пошел ей навстречу, ловя в свои объятия. - Маргарита… И она обвила руками его шею, поймав губами его губы, и он закружил ее по комнате, как в танце, прижимая к себе крепко, не отпуская ни на секунду. - Маргарита… Его тихий голос пробирался внутрь, на ту самую глубину, из которой возрождалось все. Наверное, она снова плакала, потому что ощущала, как он губами касается ее ресниц, и потом его поцелуи становятся солеными; наверное, она потеряла голову, потому что, закрыв глаза, полностью доверилась человеку, сжимавшему ее в объятиях, как самое ценное, что у него есть; наверное, она сошла с ума в неистовом желании вобрать его всего в себя и раствориться в нем самой, слиться воедино настолько прочно и неделимо, чтобы никто и никогда не смог больше их разлучить. Она отдала ему всю себя до последней капли энергии и эмоций и заснула у него на груди, получив желаемое, обретя свое долгожданное счастье. Калашников медленно перебирал пряди ее волос, слушая мерное дыхание Риты и улыбаясь тому, как в унисон бьются их сердца, и думал над тем, как жестоко решила подшутить над ними судьба, но им все равно удалось перехитрить ее. Каким мерзким обывателем он стал после операции, Григорий смог оценить, лишь когда к нему вернулась память. И кто бы мог подумать, что поспособствует этому абсолютно не причастный, казалось бы, к истории человек. Калашников помнил, как сейчас, что это был вторник, он сидел один в палате, тоскливо листая очередную книжку, которую ему принесла Женя, чтобы ему не было скучно в ее отсутствие, и поглядывал в окно, когда в дверь постучали. - Войдите! – обрадовался он неожиданному посетителю и удивился, увидев на пороге взъерошенного мальчишку лет двенадцати-четырнадцати. - Это вы майор Калашников Григорий Савельевич? – грозно спросил он. - Да, это я, - несколько растерялся тот. – Мы знакомы? - Нет. Вы знаете мою маму – Маргариту Сергеевну Власову. Она капитан полиции, - не без гордости добавил гость. - Так ты сын Риты, - понял наконец-то Калашников и протянул руку. – А я Гриша, будем знакомы. - Меня зовут Никита, - ответил ребенок, но руку не подал. – Мама говорила, что вы умерли, - все так же недружелюбно продолжал он. - Почти, - кивнул Григорий, не очень понимая, что здесь делает этот мальчик и почему он на него так зол. – Пережил клиническую смерть во время операции на головном мозге. Еле выжил. Вот, реабилитируюсь теперь. - Говорят, что вы потеряли память, - Никита смотрел пристально, словно вел допрос. - Правду говорят, - снова кивнул Калашников. – До сих пор ничего не помню из своей прошлой жизни. Слушай, а ты зачем пришел-то? – не стерпел он. - Прямо совсем ничего не помните? – настаивал гость, мрачнея все больше. - Совсем. - И это тоже? – он вдруг протянул ему помятый конверт. Григорий с любопытством взял его, рассмотрел со всех сторон, обнаружил, что он вскрыт и внутри лежит письмо. Достав листок и развернув его, Калашников принялся читать: «Мой капитан, если ты читаешь это письмо, значит, мне не удалось обмануть судьбу…» Одна строчка, другая, третья… Григорий застыл, вдохнув, и не смог выдохнуть, словно кто-то ударил его под дых со всей силы да так и оставил свой кулак в солнечном сплетении. - Ну что, не помните? – сурово вопрошал Никита. - Нет, - пролепетал Калашников, едва дочитав до конца, и перевел взгляд на мальчика, - но… ты можешь мне оставить это письмо? Где ты его взял вообще? - Вы отправили его маме, - нехотя сознался ребенок, – но на днях она его скомкала и выкинула в мусорное ведро, ну а мне было велено вынести мусор перед школой. Гриша снова уткнулся в лист бумаги. «Мой капитан…» Что-то вдруг протяжно завыло внутри, словно лишился он чего-то важного, чего-то главного в своей жизни. - Ты можешь мне оставить это письмо? – повторил он свой вопрос, и Никита пожал плечами. - Оно было в мусорном ведре, а мусор – ничей. - Спасибо. Гость еще немного потоптался на месте, потом вдруг отчаянно выпалил: «Зря вы ее не помните!» и убежал прочь. А Калашников так и стоял, погрузившись в коротенькое письмо, перечитывая снова и снова одни и те же нехитрые строчки, чувствуя, будто его уносит куда-то огромной сильной волной, а он не может выбраться. Рядом какие-то ветки, коряги, спасательные круги – много всего, за что можно ухватиться, но у него не получается, как бы он ни старался. К вечеру он выучил этот текст наизусть и лег спать раньше времени, даже не вспомнив про книжку, которую принесла ему Женя. И в ночи он увидел Риту и себя. В той самой деревне, которая была его домом, как сказали ему Шишкова и Девятов. Тогда он еще не знал, что ему снится его же прошлое, самые счастливые дни его жизни – июньские. Тогда он просто ощущал, что наблюдает со стороны за своим двойником, как за посторонним человеком, но почему-то чувствует за него все так, как если бы это был он сам. Утром Калашников проснулся сам не свой и еле дождался, когда Девятов придет на работу. Григорий ворвался к нему в кабинет, едва доктор успел сменить куртку на белый халат. - Григ? – удивился Александр, заметив его взволнованное лицо. – Что-то случилось? - Я хочу мою память, - без обиняков выложил Калашников, словно покупал что-то в магазине, а Девятов был продавцом. – Мне нужна моя память. Когда она вернется? Как ее вернуть быстрее? - К сожалению, пока все, что мы предпринимаем, не оказало благотворного влияния, - вздохнул Александр. - Что еще можно предпринять? - Мы можем только ждать и надеяться. - Брось, доктор, я слышал, что есть разные методы воздействия на мозг, некоторые из них очень эффективные, - Григорий заметно нервничал, испарина покрыла лоб. - В твоем случае такие методы использовать нельзя, - спокойно ответил Девятов. - Почему? Я могу умереть? - Не исключено. Калашников постоял несколько секунд в раздумьях, а потом махнул рукой. - А плевать! Используй их. Я хочу мою память! - Я не могу – это противоречит врачебной этике. Я не могу использовать терапию, если риск для пациента очень высок. - Доктор, пациент здесь я! И я в своем уме, чтобы решать! – повысил он голос. - Ты знаешь, а вот сейчас ты уже больше похож на того Грига, которого я знал, - невозмутимо ответил Александр. – Что случилось? Калашников молча положил ему на стол письмо. Девятов узнал конверт. - Откуда оно у тебя? - Это неважно. Читай. - Но… - Александр замешкался. – Я полагаю, это личное. - Это письмо писал я! – вновь взорвался Григорий, нервно меряя шагами кабинет. – И я имею право дать тебе его почитать! Девятов не стал спорить – вытащил лист бумаги и ознакомился с его содержимым, после чего поднял задумчивый взгляд на своего любимого пациента. - Я хочу ее вспомнить, понимаешь? – Калашников оперся руками на стол, нависнув над Сашей. – Она мне сегодня приснилась. Я видел ее и себя. И я не знаю, что это было, но за эти четыре долбанных месяца я не чувствовал и десятой части того, что испытал за какие-то минуты этой ночью! Доктор, ты говорил, что ты мой друг. Как друга тебя прошу – верни мне память. Я напишу тебе любую расписку, что ты не виноват, но я должен ее вспомнить, понимаешь? – он оттолкнулся руками от стола, поворачиваясь спиной к Девятову. – Она больше не приходит. Она выкинула это письмо. У меня ощущение, что я упускаю что-то важное. Зачем мне моя жизнь, если я потеряю то, что было для меня важным? – Григорий вновь обернулся. – Я хочу мою память. - Для начала ты должен успокоиться, - серьезно ответил Саша, возвращая ему письмо. А потом началась подготовка к так называемой агрессивной терапии и первый ее сеанс. Калашников помнил, как пришел в себя в больничной палате, голова гудела, словно по ней ехал поезд, стуча колесами своих многочисленных вагонов. Он обвел пространство вокруг себя мутным взглядом, наткнулся на Девятова и хриплым голосом спросил: - Саныч, что случилось? Что я тут делаю? Наверное, до этого момента он еще ни разу не видел в глазах Сашки слезы. Убедившись, что сеанс прошел успешно и память вернулась процентов на семьдесят-восемьдесят, Девятов отказался продолжать терапию, сказав, что это слишком опасно, а того, что он помнит, уже достаточно для нормальной жизни. Теперь самым главным было восстановление. - Пойми, Григ, - убеждал доктор, - твоя голова сейчас хрупкая как мыльный пузырь. Любое потрясение, будь то физическое или моральное, может спровоцировать серьезные необратимые процессы, и тогда получится, что все было зря. Не лезь на рожон. Ты живой и ты помнишь – это уже много в твоей ситуации. И Калашников согласился. Теперь его ожидало море лекарств и исследований, чтобы Девятов был спокоен за его черепушку. Самого же Григория больше волновало, как позвать Риту и объяснить все ей. То, что она выкинула письмо и перестала приходить, означало, что она сдалась и решила вычеркнуть его из своей жизни. И он не винил ее за это, вспоминая последнюю неделю своей жизни, когда в его шкуре был словно кто-то чужой, и ему хотелось набить самому себе морду за все произошедшее… Калашников прислушался к дыханию Власовой – спит еще. А ему пора уже снова таблетки принимать, да и печку затопить не помешало бы – октябрь не июнь. Осторожно переместив Риту на подушку и укрыв ее поплотнее, чтобы не замерзла, Григорий выбрался из постели и, одевшись, вышел из комнаты. Выпив лекарство, он набросил на плечи хозяйственную куртку и пошел в сарай, где у него должны были остаться какие-то запасы дров. Калашников пытался делать все как можно тише, чтобы не разбудить Риту, понимая, что после такого шока ей нужно отдохнуть и набраться сил, но, видимо, все же недостаточно старался, потому что повернул голову и увидел ее в дверном проеме, бледную, встревоженную, взъерошенную, наспех завернутую в простыню. Взгляд Риты был настолько безумен и отчаян, что Калашников мигом бросил деревяшки, чтобы поймать ее. - Вот он я, живой, - шепнул Григорий, крепко обнимая ее. - Я проснулась – тебя нет, - бормотала Власова. – Я подумала, что мне все это приснилось или что я сошла с ума, или… Господи… - она уткнулась носом в шею Калашникова, шумно вдыхая его запах, запустила руки под куртку, прощупывая спину через рубашку, словно пытаясь убедиться, что это все-таки реальность. - Живой я, живой, - повторял ей тихо Григорий. – Здесь, с тобой, рядом... Маргарита… Она дрожала, перехватывая руками, чтобы сильнее прижать его к себе, и молча плакала. Как она объяснит ему, через что ей пришлось пройти? Эти жуткие месяцы, где ежедневно она сходила с ума, проваливаясь в свой мир, разговаривая с ним, интуитивно ожидая, когда он вернется, а потом каждый раз вытаскивала себя за шиворот в тот мир, где его не было, потому что надо было идти работать, заниматься домом, заботиться о сыне? Как она расскажет о том, что душа ее горемычная все это время металась между небом и землей, словно ища его, зовя его постоянно, а он приходил лишь во сне и не всегда эти сны были прекрасны? Может ли он представить себе, сколько слез пролила она в обнимку с подушкой, которая превратилась в оружие – такой тяжелой стала от соли, что ею можно убить. Сможет ли понять, как больно было каждый раз понимать, что она одна, что его нет и не будет, как бы она ни старалась подсластить себе пилюлю в надежде, что полегчает и он уйдет сам. И какой ад начался в тот момент, когда он действительно ушел. Ее словно разрезали и выпотрошили всю, а потом выбросили в мир и заставили жить дальше. И она жила. Собрала себя по кусочкам, зализывая раны, пока никто не видит, и жила дальше, потому что есть долг, обязанности, сын, потому что кто-то сказал, что жизнь продолжается. И как ей хотелось выть днями и ночами напролет, когда она чувствовала себя брошенной, никому не нужной, использованной тряпкой, вещью, выкинутой на мусорную свалку, но вместо этого она цепляла на лицо невозмутимое выражение, а на губы – улыбку и шла дальше жить… - Ты мой дом… - почти беззвучно прошептала Рита, ощущая, что ее слезы уже промочили его рубашку насквозь. Она не особенно рассчитывала, что он услышит, она сказала это больше для себя, чем для него, как вывод из своих собственных мыслей. Но он услышал. Она поняла это по тому, как он обнял ее, провел осторожно пальцами, убирая прядь волос за ухо, и тихо, оставляя паузы между словами, ответил: - Ты… мое… все… И его слеза обожгла ее обнаженное плечо. Рита расплакалась навзрыд, не стесняясь своих слез, бубня себе под нос: - Я больше не смогу без тебя… не смогу… Она не знала, как он мог что-то расслышать, настолько тихо она бормотала, но он ответил твердо: - Ты больше не будешь без меня. Я тебе обещаю. Маргарита… А она все плакала и плакала, не в силах успокоиться, не обращая внимания на осеннюю прохладу в доме и на мурашки, уже покрывающие ее кожу. Их заметил Григорий, снял, изловчившись, с себя куртку и накинул ей на плечи. Он хотел сказать ей, что дома зябко и ей нужно одеться, пока он растопит печь, но Рита вцепилась в него как в спасательный круг во время потопа, и он чувствовал себя беспомощным перед таким проявлением чувств, вновь и вновь замирая в восхищении от того, как может любить женщина. Его, беспечного бойца-сироту, всегда жившего как перекати-поле и ничем особо не отличавшегося от других мужиков, а может, и во многом им проигрывавшего, не старавшегося ни полюбить кого-то, ни понравиться сам, считавшего, что его жизнь – война, и точка. Но эта точка треснула и рассыпалась в тот момент, когда появилась она… Вдруг она отстранилась и подняла на него заплаканное лицо, буркнув: - Холодно тут у тебя как-то, майор, - и потуже завернулась в его куртку. Калашников улыбнулся – вот она, его Маргарита. - Я встал, потому что таблетки пора было принимать, - объяснил он. – Заодно решил за дровами сходить, чтобы печку растопить. Ты спала, не хотел будить. Думал, что проснешься, когда уже тепло будет. - Я пойду тогда оденусь, - тоже улыбнулась Власова и потянулась за поцелуем прежде, чем уйти. До того как одеться, Рита успела заглянуть в ванную, чтобы хоть немного привести себя в порядок. Григорий едва успел разжечь огонь, как она снова появилась на кухне, зябко кутаясь в свою тонкую водолазку. Оценив ситуацию, Калашников принес из комнаты один из своих зимних свитеров. - Ты была здесь в июне, поэтому в шкафу только твои летние платья и висят, - объяснил он, сам надевая на нее свитер. - Теперь у меня есть зимнее платье, - по-детски усмехнулась Власова, подворачивая слишком длинные рукава и чувствуя край свитера ниже пятой точки. – Слушай, а мы ведь еду покупали, - вспомнила она. - На крыльце, - кивнул Калашников и остановил ее, собиравшуюся уже пойти принести пакеты. – В моем доме женщины тяжести не таскают, - заявил он, и она прыснула, взъерошивая его волосы. - Да какие это тяжести? Так, пара пакетов с продуктами. Я их столько за свою жизнь перетаскала. - Не сомневаюсь. Но это была другая жизнь, - твердо ответил он, целуя ей руки. – Я сейчас сам все принесу. Рита не стала спорить и отошла к окну, пока он ходил за покупками на крыльцо. Яблоня почти уже вся облетела, и двор напротив был виден особенно хорошо. Наверное, соседи там не живут круглый год, только на лето приезжают, подумалось ей. Как и большинство людей в этой деревне. Тем лучше – меньше народу, меньше глаз, меньше любопытных носов и сплетен. Она не хотела, чтобы кто-то вмешивался в ее личную жизнь – слишком уязвимой она была для Риты. - Вот еда, - торжественно поставил Григорий пакеты на стол. – Можешь что-нибудь нам приготовить пока, порезать… Я сейчас с печкой закончу и присоединюсь к тебе. Власова с улыбкой кивнула. Вскоре в избушке стало тепло и вкусно. Они специально купили полуфабрикатов и продуктов, не требующих особой готовки, чтобы не терять на это драгоценное время. - Ты какой-то бледный, - заволновалась Рита после обеда. – Ты себя хорошо чувствуешь? - Голова немного болит, но это нормально. Девятов предупреждал, что так будет, - поспешил успокоить ее Калашников. – Я для этого таблетки и пью, не переживай. - Тебе надо больше лежать, - вынесла вердикт Власова, утягивая его за собой в комнату, и он со смехом подчинился. – Тебе надо отдыхать, - серьезно добавила она, не понимая, что здесь такого веселого. - Я с тобой всегда отдыхаю, - заверил Григорий, привлекая ее к себе, чтобы она перестала суетиться. - Ляг, пожалуйста, - серьезно попросила Рита. – Я за тебя беспокоюсь. - Слушаюсь, мой капитан, - провел он ладонью по ее щеке, - но с одним условием. - Каким? - Ты ляжешь со мной. - Да уж куда я денусь-то, - теперь смеялась она. - Ты не находишь, что стало теплее в доме? – вдруг спросил Григорий, и она согласилась. - Да, пожалуй. Думаю, свитер уже можно снять. - Я бы даже сказал, что дома стало жарко, - скосил в ее сторону хитрый взгляд Калашников, и она уловила намек. - Ох, и засранец же ты, майор, - томно протянула Рита, запуская пальцы в его волосы. Как и четыре месяца назад. - Так точно, мой капитан, - не подвел он, - форменный засранец! – и, сняв с нее разом и свитер, и водолазку, повалил на кровать. И это было счастье, абсолютное безусловное счастье, запертое в маленькой избушке и скрытое от всех глаз. Счастье, парящее в воздухе, перескакивающее с одного поцелуя на другой, скользящее по коже и теряющееся внутри. - Маргарита… - шептал он ей на ушко, и в ее имени заключалось все. Все, что невозможно выразить другими словами, описать или объяснить. Она поняла это еще в мае – в тот день, когда они познакомились и пару часов провели наедине совсем в другом доме в отнюдь не романтической обстановке. – Маргарита… Власова не могла спокойно лежать рядом – периодически она заглядывала ему в лицо, чтобы убедиться, что все в порядке. - Ты мое лучшее лекарство, - смеялся Калашников каждый раз, пытаясь рассеять тревогу в ее взволнованном взгляде, и целовал, чтобы успокоить. Рита медленно водила ладонью по его плечам, груди, ощущая под пальцами каждый знакомый ей шрам, думая, что сделает все, чтобы не потерять своего майора снова. Власова подняла голову, чтобы спросить, как ему удалось все вспомнить, но увидела, что Гриша спит. Ну и пусть, решила она, опять укладываясь рядом. Потом спросит.