ВС-II «Легальный исход»

Калашников варил кофе на плите, задумчиво поглядывая в окно. Он хотел бы на костре, но на улице шел дождь, значит, придется довольствоваться благами цивилизации. Рита еще спала, что позволяло ему спокойно обдумать следующую порцию услышанного. Она говорила с ним каждую ночь, когда думала, что он спит. Говорила тихо, надрывно, выплескивая то, что, вероятно, не помещалось внутри, что она не могла хранить в себе, а рассказать было некому. Ведь даже ему, бодрствующему, она не хотела раскрывать свои секреты. Он видел, а после этих исповедей – прекрасно видел, как она пытается быть сильной, спокойной, невозмутимой и… счастливой. И если бы не ее ночные монологи, он, может быть, даже не предполагал бы, что на самом деле творится у нее на душе. «Обещай, что ты больше не умрешь! Что больше с тобой ничего не случится! Ты понял меня? Чтобы с тобой больше ничего не случилось!» - постоянно повторяла она, и это звучало как молитва, а не как приказ. Григорий выключил огонь под джезвой, достал две кружки из шкафа, бросая взгляд на часы, понимая, что она вот-вот встанет, и улыбнулся, почувствовав ее присутствие на кухне. - Доброе утро, - не оборачиваясь, негромко произнес он. - Как ты узнал, что я вошла? Ее недоумение в сочетании с утренней заспанностью и растрепанностью выглядело так мило, что Калашников лишь улыбнулся шире и подошел, чтобы обнять. - Как хорошо, когда отпуск! – сладко потянулась Рита в его руках. – Доброе утро! – обвила руками его шею она, легонько чмокнув в губы. – Как у тебя тут вкусно пахнет кофе. У меня есть еще пара минут, чтобы привести себя в порядок? - Ну, если только пара минут, - деланно строго ответил Григорий, всем видом показывая, что не желает ее отпускать. Власова рассмеялась и, пообещав, что вернется раньше, чем он успеет соскучиться, исчезла за поворотом коридора. Ей наконец-то становилось легче. Она уже не вздрагивала по утрам и не шарила безумно по постели в поисках Грига, когда просыпалась одна. Не вскакивала с кровати, чтобы выбежать, в чем мать родила, туда, где он, и убедиться, что жив ее майор, что ей не приснилось, что она не сошла с ума. Она постепенно приходила в себя, осознавала, что начался новый этап в ее жизни, и старалась как можно скорее загнать в самые дальние уголки памяти весь ужас последних месяцев. Отчасти ей в этом помогала ночь. Как хорошо, что у Калашникова такой крепкий сон! Как бы еще она могла вылить на него все свои душевные терзания, которые еще бы чуть-чуть и – разорвали ее изнутри? И она опорожняла этот бездонный, казалось, колодец каждую ночь, стремясь выкачать, убрать, вывести тот яд, который травил ее все лето и половину осени. И только сейчас она чувствовала, что стало получаться. Еще пара таких ночей, и она окончательно придет в норму, примет реальность и встанет с ней на один уровень. И перестанет пугать его своими выходками. Он, конечно, молчит, но явно не может не удивляться, как минимум, такому поведению. Даже если принять во внимание все произошедшее, чтобы понять – нужно пережить на собственной шкуре. А ему ничего переживать не пришлось – у него просто началась новая жизнь. Везет же некоторым! Ушел под наркоз, вернулся и – снова красавчик. Не то что она. Не такую он ее знал раньше… Так, хватит! Власова улыбнулась своему отражению в зеркале. Теперь все будет иначе. Надо поговорить с Девятовым – пусть выписывает своего любимого пациента, тот вроде обещал не натворить глупостей. Вот только чем он будет заниматься тогда на воле? А Калашников, пользуясь кратковременным одиночеством, набрал номер Соколовой. - Какие люди! – раздалось иронично на другом конце провода. – Неужто соскучился? - Привет, пионер, - усмехнулся он. – Я звоню на минутку – узнать про того Боровикова. Есть новости? Юля вкратце описала ему последние события, рассказав, что допросить его не успели, потому что кто-то огрел его по голове, и теперь Боровиков отдыхает в больнице, в коме. - Я просто подумал, что если посмотрю на него, то, может, вспомню, - объяснил майор. – Так-то фамилия его мне ни о чем таком не говорит. - Так я могу тебе фотографию прислать, - тут же нашлась Соколова. – Сейчас, подожди минуточку. Власова зашла на кухню как раз в тот момент, когда Григорий рассматривал на экране снимок. - Что-то случилось? – нахмурилась она, и он повернул телефон к ней. – Кто это? - Боровиков, - просто ответил Калашников. – Попросил Юльку прислать фотку, но… - он приложил трубку к уху. – Нет, пионер, не помню такого. Извини. - Ну ладно, - вздохнула та. – Но если вдруг что вспомнишь – звони сразу. - Дай-ка еще раз посмотреть на фотографию, - задумчиво попросила Рита, когда он попрощался с Соколовой. - Ты его знаешь? – поинтересовался Григорий, видя, как тщательно она изучает экран. - Да вроде нет… - неуверенно ответила он. – Но какое-то ощущение странное, словно где-то видела… Может, в сводках каких проходил? - Может, - согласно кивнул Калашников, откладывая телефон в сторону. - Как там у них продвигается? – спросила Власова и тут же спохватилась: - Нет, молчи, не хочу ничего знать. До понедельника я не их сотрудник. - Я и не собирался говорить, - улыбнулся он, наклоняясь к ее лицу, и шепнул на ушко: - До понедельника ты только моя. И Рита охотно прильнула к его груди. - Получается, мы не можем точно сказать, мотоциклист наш Боровиков или нет, - развела руками Таня на очередном совещании, подводя итог услышанному. - Надо поговорить еще раз с его матерью, - предложил Белозеров. – Спросить ее про личную жизнь сына и про то, где он находился в нужные нам даты. - Она мать – она может покрывать его, - вздохнула Рогозина. - Не думаю, Галина Николаевна, - с сомнением покачала головой Соколова. – Мне показалось, что она вообще не в курсе темных дел Глеба. - Она с таким восторгом о нем рассказывала, - поддержал Лисицын, - словно он герой Российской Федерации, а не… - он поджал губы. - Надо будет допросить ее деликатно, не вызывая подозрений, - решила полковник. – Шустов и Данилов уже поехали за ней. - Мы с Юлей уже начали в этом ключе, - вспомнил Костя их разговор с Любовью Никитичной. – Сказали, что сын ее нужен, чтобы в очередной раз Родине помочь. - Вот пусть она так дальше и думает, - согласно кивнул Круглов. - Еще какие-нибудь зацепки у нас есть? – обвела взглядом коллег Рогозина. - Пациент в коме, - подала голос Белая. – Доктор позвонит, когда Боровиков придет в себя. Тогда можно будет его допросить. - Мобильный телефон говорит, что, скорее всего, он мотоциклист, а также, что у него есть какая-то дама сердца. - Это мы все знаем, - раздраженно отозвалось начальство. – Еще что-нибудь? Свидетели? Камеры наблюдения? - Нет ничего, Галь, - спокойно ответил Николай Петрович. – Преступник хорошо подготовился. Там слепое место со всех сторон. И мусорные баки. Туда без подозрений мог подойти любой. - У нас есть запись звонка, - напомнил Хромов. – Надо дать послушать матери Боровикова – может, она сможет опознать голос. Мне, к сожалению, он незнаком, хотя мне казалось, что ближайшее окружение Рогова я знал неплохо. - Галина Николаевна, - в кабинет заглянул Данилов. – Мать Боровикова уже в допросной. - Пока все свободны, - распустила Рогозина подчиненных, вставая, и вышла. - Будем надеяться, что мать сможет нам рассказать еще что-то, - в сердцах вздохнула Юля. - Понимаю ваше нетерпение, - неожиданно для всех ответил Алексей, чем вызвал у Соколовой искреннее удивление. – Если подтвердится, что он мотоциклист, значит, вашей жизни больше ничто не угрожает – преступник в коме. Вы сможете ходить по улицам спокойно, не оглядываясь по сторонам каждые пять секунд, - он встал и через силу добавил: - Да и я тоже. Ведь кто знает… - недоговорив, Хромов покинул кабинет. Вслед за ним вышел и Круглов, желающий посмотреть допрос Боровиковой. - В кои-то веки я с ним согласен, - вынужден был признать Лисицын. – Если это тот перец, что на тебя наехал, то все, можно, наконец, перестать дергаться, - улыбнулся Костя, но, к его недоумению, Юля не спешила светиться от счастья. - Это намек, товарищ майор? – хмуро поинтересовалась она, после чего Белая и Белозеров, еще остававшиеся за столом, поторопились удалиться в лабораторию, почувствовав, что сейчас запахнет жареным в лучших традициях тандема. - В смысле? – не понял Лисицын. - В прямом! Раз мне ничего не угрожает, значит, нечего больше мозолить тебе глаза в квартире, - резко ответила Соколова. - Да я ж не об этом! – обиженно опешил Костя, и Юля шумно выдохнула. - Ладно, извини, просто нервы ни к черту – очень уж хочется поскорее прояснить этот момент. - Вот я это и имел в виду, - настойчиво вставил он. – Что ты трясешься постоянно, а теперь можно будет перестать. - Хорошо бы… - задумчиво произнесла Соколова, невидяще глядя перед собой, а потом вдруг спохватилась: - Но ты не волнуйся: если выяснится, что мотоциклист – Боровиков, я тут же перееду обратно домой, - она встала. – Не буду тебе досаждать. И так спасибо, что выручил, - и, все так же не смотря на напарника, Юля вышла из кабинета. - Да ну я же не об этом… - вяло пробухтел Лисицын, с досадой махнув рукой. Перед его глазами вдруг нарисовалась картина, как Соколова молча пакует свои вещи в чемодан и убирается восвояси. И почему-то подобное зрелище никаких позитивных эмоций в нем не вызывало. Привык он уже к ней как-то. Словно всегда вместе жили. - Я про личную жизнь моего мальчика ничего не знаю, - всхлипнула Любовь Никитична, когда Рогозина задала ей соответствующий вопрос. – Глебушка у меня был скрытный, никогда не говорил о своих девушках. Да оно и правильно, я считаю! Негоже порядочному мужчине трепаться направо и налево о таких деликатных вещах. - Но вы все же мать, - мягко настаивала Галина Николаевна. – Неужели совсем ничего не говорил? - Нет, - подумав, ответила Боровикова. – Если говорил, то о работе, о деньгах, что ни в чем нуждаться не будем. О девушках – ни разу. Оставив женщину в допросной, Рогозина прошла в Зазеркалье, откуда за процессом наблюдали Шустов и Круглов. - Что скажете? - Мог действительно не болтать, если мы берем за версию, что любовница – чья-то жена, - пожал плечами Николай Петрович. - А что если… - она задумалась, машинально поглаживая пальцем губу. – Глеб говорил о деньгах. Откуда он собирался их брать? - Ну, если он связан с Роговым, то вполне возможно, что у министра еще какие-то задания были для него припасены, - поделился соображениями Шустов. - Вот только Рогова убрали, и все пошло не по плану, - заметил майор. - Что-то здесь не так… - качала головой Галина Николаевна. В темную комнату заглянул Данилов и, узнав, о чем идет беседа, выдвинул свою версию: - А что если его любовница – жена какого-нибудь авторитета? И Боровиков тупо шантажировал ее? - Вообще, там смски довольно теплые, - напомнил Игорь. – Не похоже на шантаж. - Так может, мы их неправильно читаем? – гнул свою линию Степан. – Если цветы на самом деле не цветы вовсе, а какие-то условия, которые любовница приняла? - А места встреч – это место передачи денег, - подхватил Круглов на радость Данилову. - Тогда получается, что Боровикова пыталась убить его же любовница, чтобы избавиться от шантажиста, - сделала вывод Рогозина. – А это значит, что это дело не имеет ничего общего с нашим расследованием – просто совпадение. - А вот это не факт, Галина Николаевна, - не согласился Шустов. – Возможно, муж этой самой любовницы и есть нужный нам человек, который выигрывал от смерти Рогова. Почему они не могут быть все связаны? Более того, лишившись Рогова, а соответственно, и финансового источника, Боровиков мог специально соблазнить жену этого мистера Икс, чтобы тянуть деньги. Ну и отомстить заодно, - пожал он плечами. - Мда, дела-а, - только и протянула полковник, затем вздохнула: - Ну что ж, будем надеяться, что хотя бы звонок на пульт Скорой помощи нам что-то прояснит. Рогозина вернулась в допросную и пригласила Любовь Никитичну пройти в лабораторию, объяснив, что от нее требуется. Боровикова охотно согласилась помочь следствию, если это хоть как-то приблизит их к разгадке, кто напал на ее любимого Глебушку. Однако услышав запись, женщина побледнела. - Вы узнали голос? – тут же всполошилась Белая. – Вы знаете, кто это? - Не может быть… - только и прошептала Любовь Никитична. - Сереж, включи еще раз, - попросила Галина Николаевна. - Не нужно, - перевела на нее ошеломленный взгляд Боровикова. – Я этот голос узнаю из тысячи – это мой сын, мой Глебушка. - Что-о?! – ответил ей дружный хор удивленных экспертов. - Но как такое может быть? – тряхнула головой Рогозина. – Любовь Никитична, вы уверены? - Конечно, - на ее глаза навернулись слезы. – Мать всегда узнает голос сына. - Сереж, проверь голос на обработку, - распорядилась полковник, но через пару минут Белозеров покачал головой. - Это что же получается? – недоумевала Галина Николаевна. – Глеб сам вызвал себе Скорую? С такой травмой? - И как преступник позволил ему сделать это? – разделял ее сомнения Сергей. – Может, Глеб потерял сознание, преступник решил, что он мертв, и ушел? А потом Глеб пришел в себя и вызвал Скорую? - Ну-ка включи еще раз запись, - все же настояла Рогозина. – Слышишь? Он абсолютно спокоен, говорит твердо и уверенно. - Что это значит? – подала голос Любовь Никитична, о которой уже успели позабыть. - Вы идите домой, - спохватилась полковник. – Как только у нас будут новости, мы вам непременно сообщим. - Да какое домой, - устало махнула рукой та. – Оставила младшего с соседкой, сама сейчас опять в больницу поеду – к Глебушке. - Галина Николаевна, разрешите, я провожу Любовь Никитичну до больницы, заодно еще раз поговорю с доктором и санитарами? – подскочила со стула Белая. – Выясню мельчайшие подробности обнаружения тела – бригада же приехала раньше нас. Рогозина дала добро, и Таня, подхватив Боровикову под белы рученьки, устремилась на выход. Внутри все кипело и клокотало – ей нужно было срочно переговорить с Девятовым, вот только не о состоянии его нового пациента. В больницу Белая летела как на крыльях, радуясь, что обеспокоенная здоровьем собственного сына Любовь Никитична никак не заметит ее встревоженного состояния. Поднявшись на нужный этаж и встретив незнакомую медсестру, Татьяна спросила, можно ли увидеть нового пациента доктора Девятова, а заодно и его самого. - Александр Александрович у себя. Я сейчас узнаю, - исполнительно откликнулась та. Через минуту Девятов уже выходил из кабинета и, как показалось Белой, на секунду замедлил шаг, увидев ее, затем словно опомнился и быстро подошел. - Здравствуйте, доктор, - за двоих поприветствовала Таня. – Как состояние Боровикова? - Здравствуйте, - он посмотрел сначала на одну, потом на другую посетительницу. – Состояние без изменений. Если бы что-то произошло, я бы вас известил. - Можно мне к нему? – попросилась Любовь Никитична. - Он в коме, и я не думаю, что ваше присутствие что-то… - Я уверена, что он меня слышит, - быстро перебила мать, и Александр не стал спорить. - Проходите, - указал он рукой направление нужной палаты, хотя Боровикова и так знала, где лежит ее сын. Проследив за ней взглядом, Девятов повернулся к Белой, которая явно не собиралась уходить. – Я могу чем-то помочь? – осведомился он. - Поговорить надо, - жестко ответила Таня. - Тогда пойдемте ко мне в кабинет, - просто предложил Александр. Белая дождалась, когда он займет свое кресло, встала напротив и, достав из кармана телефон, включила аудиофайл. - Это звонок, который поступил на пульт Скорой помощи, - послушно прокомментировал Девятов. - Вы по-прежнему не узнаете голос? - Нет. А должен? - Это голос Боровикова, вашего нового пациента, - строго заявила Татьяна, пристально глядя в глаза Александру, но тот даже не изменился в лице. - Вот как? – и вопрос был риторический. – Странно… - Ничего не хотите мне рассказать теперь? – воинственно сложила она руки на груди, и он откинулся на спинку кресла, чтобы удобнее было держать ее взгляд. - Послушайте, Татьяна Михайловна, - спокойно начал Девятов, – я понимаю, что подозревать всех и каждого – это ваша работа, но в данном случае вы зря теряете время. Если я не узнал голос Боровикова, то лишь потому, что последний раз общался с ним несколько лет назад. И он не был настолько важной персоной в моей жизни, чтобы я запомнил его голос. - Ну понятно, - вздохнула Белая, понимая, что в логике ему не откажешь и что она подняла бурю в стакане воды, и с досадой буркнула: - То есть на голоса у вас память плохая. Если я позвоню, тоже, поди, не узнаете. - Вас – узнаю, - твердо ответил он, и Таня замерла. Это считать признанием того, что она что-то значит в его жизни, или просто еще несколько лет не прошло, чтобы забыл голос? Замер и Саша, понимая, что из этой фразы можно вытянуть что угодно, а по ее сверкающему взгляду несложно догадаться, какой именно вывод она сделала. И зачем он так ответил? Ведь можно было по-другому. Объясни ей теперь, что… Что? Ты себе объясни сначала, почему ты узнаешь ее голос. Ведь тогда, на месте преступления, когда забирали Боровикова, ты сперва услышал ее, а потом уже увидел. И узнал мгновенно среди общей какофонии других голосов и уличного шума. - Вы не удивились, узнав, что это Боровиков, - с трудом приводила себя в чувство Белая, - но сказали, что это странно. Почему? - Судя по травме, - он тоже попытался настроиться на рабочий лад, - он должен был потерять сознание, если не сразу, то через секунды. И даже если бы их хватило, чтобы набрать номер и вызвать Скорую, он бы не смог сделать это так четко и внятно. - Да, Рогозина сказала примерно то же самое… - пробормотала Таня. – Мое начальство, - поспешила объяснить она. – Это что же получается: сначала он вызвал себе Скорую, а потом его пытались убить? Чепуха какая-то! Девятов лишь развел руками, давая понять, что это уже не к нему, но невольно задумался. - А если он вызывал Скорую не себе? - В смысле? – насторожилась Белая. - Если он нашел человека с ЧМТ, вызвал ему Скорую, а тот, кто нанес травму первому человеку, нанес и ему, посчитав его свидетелем преступления. - Но мы нашли только тело Боровикова. - Возможно, преступник забрал другое тело с собой. Я не знаю, Татьяна Михайловна, по этой части вы специалист. Я лишь могу сказать, что Боровиков не мог вызвать Скорую после удара. - Надо еще раз осмотреть место преступления, пока там все не вытоптали, - пробубнила Белая больше для себя, чем для кого-то еще, после чего громко спросила: - А вы где были в это время? - В больнице, - удивился он. - А, точно, вас же потом на вызов и погнали, - махнула рукой Таня, мысленно сопоставляя факты. – А вы с самого утра были в больнице? Вас кто-нибудь видел? - Вы все-таки подозреваете меня? Ей показалось или в его тоне она уловила разочарование? С чего бы? Не его ли жизнь – медицина? И если ему так важно ее мнение, зачем он так упрямо держит дистанцию? - Я не хочу, чтобы вас посадили, черт подери! – Белая на эмоциях стукнула ладонью по столу, вымещая на нем и личное, и профессиональное, и тут же отвернулась, понимая, что в очередной раз сдала себя с потрохами. – Поэтому вам нужно алиби, - уже без особого энтузиазма добавила она, казня саму себя, что не получается сохранять самообладание. – Я вас не подозреваю, Соколова – тоже, - искала она укрытие хоть в ком-то, - но есть у нас люди, которые любят докапываться до каждого с особым пристрастием… Но Девятов молчал, и Тане пришлось обернуться. Он смотрел на нее внимательно, задумчиво, и ей казалось, что глаза его глядят прямо в душу, видят насквозь и читают ее как раскрытую книгу. Белая почувствовала, как задергалась нижняя губа, осознание собственной беззащитности и несобранности перед ним сбивало с толку, и она обхватила себя руками, чтобы хоть как-то собрать в единое целое. - Меня видели с утра медсестры и врачи, - наконец, ответил он. – У меня есть алиби. – После чего встал и подошел к Тане. – Я тоже не хочу, чтобы меня посадили. Поэтому если дело только в этом – спрашивайте, - участливо закончил Девятов, растревоживая, сам того не желая, и без того растрепанные чувства и мысли Белой. - Нет, не только в этом… - тихо пролепетала она, прежде чем осознала, что сказала, и тут же поспешила исправить ситуацию. – То есть я хочу сказать, что пока других вопросов у меня нет. Надо еще раз осмотреть место преступления, доложить Рогозиной, исследовать, провести экспертизу, - тараторила она, лишь бы не оставлять пауз, но заученные слова заканчивались слишком быстро, а новые на ум не шли. - Хорошо, - просто кивнул Александр, тоже не проявляя себя мастером изысканных бесед. – Если я понадоблюсь, вы знаете, где меня найти, - добавил он. - Да, я, пожалуй, пойду, - неловко повела плечом Таня. – А то время и… У вас, наверное, куча дел, не буду задерживать… - Вы не задерживаете, - возразил он, и она снова не нашлась, что на это ответить, ведь взгляд Девятов так и не отводил. - Я… меня работа ждет, - словно оправдывалась Белая. – До свидания, доктор. - До свидания, Татьяна Михайловна. Она нашла в себе силы отвернуться и бодрым, но неровным шагом дойти до двери, а потом и выскочить за пределы кабинета, ставшего для нее бермудским треугольником, в котором она теряла все и в первую очередь – себя. - Дура! – тяжело выдохнула Белая, прислоняясь к стенке в коридоре затылком и на секунду закрывая глаза. – Куча дел, не буду задерживать, работа ждет… Противно слушать. Соберись, тряпка! – шепотом ругала она себя. – Где твои мозги? Нет уж, пусть кто-нибудь другой теперь сюда ездит. Та же Соколова! Я сюда больше ни ногой! – решила Татьяна и уверенно зашагала к выходу. И только маленькая девочка внутри нее горько плакала, словно ее, принцессу, увозили из прекрасного замка. От прекрасного принца. Но Белая сжала кулаки и предпочла сделать вид, что она не слышит этого рева. И не чувствует. Ничего. Совсем. Девятов тоже тяжело выдохнул, стоило только двери закрыться за гостьей. «Я не хочу, чтобы вас посадили!» Эти слова, сказанные с такой обидой в голосе, буквально пригвоздили его к креслу. Если он до этого в ее присутствии двух слов связать не мог, то тут совсем растерялся – стал лепить какие-то шаблонные фразы, использовать этот дурацкий прием повтора слов собеседника при ответе. Александр сам себя не узнавал, злился, что становится полным идиотом при ней, но ничего поделать с собой не мог – она лишала его воли каким-то невероятным образом, совершенно непонятным ему.