Chances

- Я влип.       Дождь стучит по стеклу. Слишком легко для душного, тяжеловесного июля. Прибивает уличную пыль, которой полон воздух, заставляет вздрагивать зеленые листы дерева, которое видно из окна. А Лешке нет до этого всего абсолютно никакого дела: ни до листьев, ни до пыли. Это Саша распахивает окно и высовывается туда, блаженно прикрывает глаза, ловит в ладонь прохладные зернышки дождевых капель.       А Гущин хандрит который день. Сперва, правда, никто этому особого значения не придает, но в какой-то момент даже отец отрывается от клавиш печатной машинки и задерживает взгляд на сыне чуть дольше, чем обычно. Поменять уклад жизни и порвать связь с небом оказывается для Лешки труднее, чем он предполагал. А потому теперь он сдувался, подобно его обожаемому шарику, который, полетав под потолком с неделю, начал постепенно проседать в боках и все больше опускаться к полу. Теперь в нем газа не осталось совершенно, но Гущин его все равно со слишком порывистой бережностью хранит и устраивает его на стуле. Так делают обычно дети, когда не могут отказаться от старой игрушки, но за Лешкой такого не наблюдалось.       Его детскими игрушками были пара плюшевых зверей и простенькие модельки смолетов, которые Гущин-старший списывал из своих коллекций. Ввиду Лешкиной любви к воплощению завиральных идей, они шли в расход с невероятной скоростью. Сперва он прятал от отца боевые потери, причем прятал довольно умело: под самый дальний угол ванной. И никто бы не узнал тайну, если бы не прорванная труба и небольшой потоп - останки безвременно почивших самолетов выплыли стройными рядами. И в тот момент девятилетний Лешка осознал, что отцу так-то не до него, и злиться он не будет, поскольку труба беспокоила его куда больше. Тогда он еще не мог обозвать это подходящим словом "плевать", но вместо облегчения почувствовал легкую грусть.       Алексей лежит на кровати в Сашиной квартире прямо в одежде, но спасибо, хоть ботинки снял. Смотрит то в потолок, то на Кузьмину, но по сути никуда конкретно, и все больше увязает в своем собственном надуманном болоте уныния. - Я влип, Саш. Если я когда-нибудь буду издавать автобиографию, эта фраза станет ее названием. Кузьмина поворачивается и упирает руки в бока. Волосы у нее слегка мокрые от дождя (он, к слову, не утихает). - Не надоело? Леш, вот чего ты хочешь сейчас добиться? - Обычно, когда хотят поддержать, используют другие слова, - язвит Гущин. Саша закатывает глаза, вздыхает и садится рядом с Алексеем на кровать: - Поддержать? В чем? Помочь загнать себя еще глубже в яму? - Ты не помогаешь, - цедит Гущин, намекая, что Кузьминой стоит закончить этот разбор полетов, но Саша твердо настроена расставить все точки над "i". - Конечно я не помогаю. Как будто лежать здесь и ныть гораздо больше поможет тебе! Вот здесь уже Лешкино чувство собственного достоинства уязвлено, он резко садится, смотрит Саше прямо в глаза и чеканит: - Я. Не. Ною. Но я имею право поделиться своими проблемами, не находишь? От тебя всего-то надо только выслушать. - А я слушаю который день, - Кузьмина упирает изящный пальчик ему в грудь. - А ты не слушай, - выпаливает Гущин, резко подается вперед, впивается в губы поцелуем. Падает обратно на кровать, увлекая Сашу за собой и попутно проникая рукой под футболку в поисках застежки бюстгалтера.       И все-таки легче не становится, и близость не помогает надолго отвлечься. Саша довольно улыбается, прикрываясь безнадежно сбитым покрывалом, а Алексей вздыхает: - И все-таки, что делать-то? Я загнусь в этом баре. - А ты не думаешь, что Аэрофлот возьмет тебя в штат? - она приподнимается на локте, и светлые волосы красиво спадают на грудь. - Аэрофлот? Саш, да они мне в самом начале заявили, что с такими характеристиками мне не устроиться иначе, как по блату! - Ну так почему нет? Я думаю, у твоего отца хватит связей, чтобы тебя куда-нибудь пристроить уже сейчас. - Я не буду у отца просить, - Гущин отворачивает голову. - Гордый, да? Легче барменом за три копейки! - Саша порывисто поднимается и подхватив с кресла халат, направляется в сторону душевой. - Кофе мне сделай, ты ж натренировался, наверное.       Алексей не может не признать, что слова Саши его зацепили, тем более, что у него есть время еще раз прокрутить в голове их беседу, пока трясется в метро домой. Однако он не знает, как подступиться к отцу с подобной просьбой- он боится немого осуждения. А еще больше, того ярлыка, который Гущин-старший на него навесит, чтобы негласно попрекать: "я тебя устроил, я за тебя просил, должен мне навеки" и тому подобное. Особенно после того, как Лешка месяц назад с пеной у рта доказывал, что все сумеет сам. Гущин не хочет признавать, что истинная причина даже не страх, а стыд перед отцом, за то, что не оправдывает его надежд. Хотя, казалось бы, какое дело ему до отцовских ожиданий - ничем Лешка ему не обязан, ничего не должен. А все равно всю жизнь тянется к нему.       Ужин почти подходит к концу, и Гущин задумавшись и оттягивая момент, когда стоило бы начать важный разговор, машинально мешает ложкой чай. Отец тоже какой-то странно задумчивый этим вечером. - Пап, конфета. - Что конфета? - недоумевает Гущин-старший. - Фантик сними. - Тьфу ты! - морщится отец, резко отнимая ото рта конфету, которую чуть не откусил вместе с оберткой. Лешка смешливо улыбается, за что тут же получает строгий взгляд. - Сам-то уже десять минут чай размешиваешь. - Так сахар, - неловко оправдывается Гущин. - Ты не кладешь сахар, - устало отмахивается отец. - Что случилось-то? - Пап, да я... - Да знаю я, не мямли, - чисто для проформы делает замечание, а потом тише добавляет. - Я тут позвонил в одну авиакомпанию, они пилотов набирают. Завтра в десять ждут на экзамен. Лешка растерянно вскидывает голову: - Пап, я... - Посуду помой.       На следующее утро Гущин вскакивает раньше будильника, наскоро выпивает кофе и несется в центр на экзамен. Он не загадывает, что будет, его просто греет мысль о возможности снова подержать штурвал, пусть бы даже и в тренажере. Да и потом, Алексей даже не сомневается, что сумеет поразить экзаменатора своими умениями, просто потому, что вообще не привык в себе сомневаться.       Но мироздание с завидным упорством вставляет ему палки в колеса. Это Лешка понимает, когда сидящий к нему спиной человек поворачивается и смеривает его испытующим взглядом. Судьба из какого-то странного принципа- или же просто из-за собственной стервозности - с завидным упорством сталкивает его с Леонидом Саввичем Зинченко. Который через полчаса с каменным лицом и хорошо скрываемым удовлетворением объявляет: "Вы не сдали, Алексей Игоревич. Угробили самолет". И Алексею остается только надеяться, что у Леонида Саввича на следующий месяц достаточно плотный график, чтобы они не пересекались у него дома.       И впереди маячит абсолютно не впечатляющая перспектива сдохнуть барменом. Если, конечно, не произойдет какое-нибудь незначительное чудо. И Лешке остается самая малость- понять, верит ли он еще в чудеса.