3 step.
19 декабря 2016 г., 01:18
Break My Fucking Sky – RESONANCE
Ты должен принять чужую помощь. Когда в потолок струится очередной сгусток сизого дыма, я коротко облизываю пересохшие губы, перелистывая на плеере песню. Эта слишком веселая, задорная, до скрежета зубов, абсолютно не подходящая под мое нынешнее состояние, и вообще плеер не мой, но даже на нем можно найти что-то достойное моего настроения. Наверняка, вам знакомо это чувство, когда тебе настолько плохо, что хочется, чтобы все стало еще хуже. До боли в глазах, до тяжелого дыхания, до желания наложить на себя руки, и иметь настолько жалкий вид, что никто и слова из себя выдавить не сможет, не посмеет тебя пожалеть. О нет! Нет, я не стремлюсь к жалости, нисколько не нуждаюсь в этих взглядах, просто есть лишь одно желание — опуститься на самое дно, и барахтаться там, в луже грязи и собственных испражнений, перелистывая веселые песни на чужом плеере, и устанавливая самые грустные, без слов, инструментал, на повтор. Больнее. Еще, еще немного. Вот так, достаточно. В такие моменты, в полном одиночестве, с сигаретой между сухих губ, набору нот на фортепиано, в ушах, всего семь, складывающихся в действительно печальную историю о тебе самом, слова как-то сами накладываются на музыку, вот только я не смогу их записать, руки заняты, извините. Не получится, не вылезет из недр глубокой задницы Японии очередной грустный певец с печальным взглядом побитой собаки, говорящий о любви и непонимании, под которую будут школьницы бросаться под поезд. Очернение, самая натуральная «черная» слава, а ты уже звезда, хотя сидишь в своей убогой каморке, и пишешь то, о чем думаешь. Фантазии об этом как-то сами собой тают, да и слава Богу, я бы не смог стать чем-то подобным, слишком много социума, внедрение неизвестных людей в личную жизнь, а дальше — темнота. Наверное, даже похуже, чем сейчас. Снова затянувшись, перелистываю страницу старого фотоальбома. С каждой страницей яркость фотографий значительно портится, и кажется, что даже контраст теряется. Еще буквально недавно, на первых страницах, мы с Гин там стояли вместе, растягивая губы в широких улыбках, а дальше все больше одинокой сестры, и меньше самого меня. Акутагава Рюноске уже не является частью этого фотоальбома, лишь в памяти неприятный эпизод со мной в главной роли. Поздняя ночь, коридор, а в руках дорогущая ваза, я думал загнать ее за большую сумму. Виноватый, потерянный взгляд, ломка, отвращение. Всему виной один лишь ты. Помощь извне тяжело принять, когда ее не поступает.***
В следующий раз я пришел в центр не в среду, во вторник, забыл в туалете свою дорогую зажигалку, на окне, до туда, благо, тяжело добраться, если ты не сраный акробат или же не обладатель длинных ног, или просто не знаешь о том, что там что-то есть, иначе зачем туда вообще соваться. Пересекая коридоры третьего этажа, прямо за колонну свернув, я сталкиваюсь с куратором-кретином, тот, прошлый, с которым мы провели часть первой ступени, и его немного растерянный и удивленный взгляд показался мне странным. — А, я тебя помню, Атагава! — Акутагава. Исправлять таких недоумков, судя по всему, уже становится моим истинным предназначением, так вот, за ким хером я был рожден, то-то я догадаться не мог в течение двадцати лет! — Почему ты не появляешься на встречах? — В каком это смысле? А ему кажется, что недоумок — это я. Как бы не так. Он удивленно поднял брови и осмотрелся по сторонам, после чего ткнул на расписание недалеко и понизил свой тон до, знаете, такого, с каким обычно говорят с маленькими детьми, чтобы доступно ему, слюнявому дурачку, донести, почему им с маменькой нужно посетить сегодня кабинет врача. Это вызывает не просто отвращение, а, скорее, даже невероятную злость. На табле висело расписание, вторник, встреча анонимных наркоманов, его фамилия, фамилия недоумка-сана, я ее даже прочитать не удосужился, не то чтобы запоминать. В глаза не бросился знакомый иероглиф, там не значился Дазай, и потому внимания я на это обращать не стал. Но погодите-ка… . — Встречи проводятся в среду уже около месяца. Нам всем прислали на почту изменения в расписании, — и тут он как с цепи сорвался. Сперва посмотрел на меня удивленно, а затем большими шагами пересек коридор, оставляя меня в одиночестве, вернее, в рассеивающихся звуках колес кресла-каталки, и голосах алкоголиков, анонимных. Они снова воевали с автоматом. Зажигалку я так и не забрал.***
В среду Дазай не пришел. Судорожными движениями пальцев набираю сообщение, как мне казалось, длинной в десять, на деле — одна короткая строка: «Ты где?» Отправить. Готово. Двадцать минут ожиданий кажутся вечностью, а со среды прошло три дня, и я чувствовал, как внутри меня все начинает гнить, наращивая темп, не оставляя ничего живого, и только покрываясь коркой, отдающей медью по ночам, когда сглатываю слюну и чувствую, как неприятно пересохло в горле. И сколько бы ты ни сглатывал слюну, все равно оно остается таким же сухим. Гин не задает вопросов, почти не появляется в доме, и я, в какой-то степени, даже понимаю ее, потому агрессивность моя повысилась вдвое больше. Сложно принимать помощь извне, когда ее нет. Третья ступень кажется мне невероятно сложной, и я уверен, что никогда не смогу через нее перешагнуть, будто на этом, все, кончились мои встречи с Дазаем. Хигучи больше не будет отколупывать лак, сидя на стуле с ногами, Мори не будет закатывать глаза каждый раз, как одна из тамошних дамочек начнет заливать очередную историю о неудачном заказе фаллоимитатора, и Наоки с ручкой. Со своей дурацкой ручкой, которую хочется вогнать кому-нибудь в глаз. Секс в туалете. Горячие поцелуи сухих губ, и абсолютно бесчувственное «буду ждать тебя» в ухо, все равно, сука, оставляющее на теле сотни сотен мурашек. Как сейчас, когда пришло оповещение. И словно все то, с чем я распрощался, разом вернулось в привычную колею. Привет Хигучи, Наоки, классная ручка, новая? «Я проспал встречу» Я еще не упоминал, что хорошо различаю ложь? Так это все ебаное вранье.***
У него длинные пальцы и сухие губы, нет, не на вкус, сейчас — на вид. Но выглядит Осаму даже слишком оживленным, таким веселым, с широко распахнутыми глазами, ярко описывающий свой недавний сон, просто взахлеб, хоть книгу пиши. И в самом деле, он делает пометки на салфетке, прямо напротив меня. Все, что нас разделяет — это полметра, моя кружка пива, стакан с нетронутым виски и стеклянная красивая пепельница, сизая от пепла, сыпавшегося с моей сигареты. Когда я не видел взгляда Осаму, сразу же затягивался, глубоко, максимально, так жадно я только снюхивал с чужого колена амфетамин, и молился, чтобы никакая мразь возле меня не чихнула. Это было полтора года назад, а ощущение – что только вчера. Меня начинает ломать, когда рядом со мной Дазай, я не упоминал об этом? Внутри все скручивает, словно разбили на тысячи осколков и завернули полотенце, а затем скручивают с обеих сторон, пока не послышится хруст, пока они не начнут блестеть, вылезая из-за плотной махровой ткани. Во рту снова все пересохло, пиво не спасает, мятная жвачка исчерпала себя две недели назад, и пустой желудок отзывается больным гулом. Я не помню, когда в последний раз что-то вообще ел, но это никоим образом меня не колышет, пока касание пальцев куратора-дьявола оставляют на моей руке ожоги. Все начинает резко вскипать, руку — саднить, и так больно, так невероятно больно, словно кожа начала мгновенно пузыриться, в ушах лишь только слабый стон. Мой собственный. — Почему я? — О, верю, у тебя большой потенциал и сила воли. Ты выглядишь значительно лучше, чем остальные в твоей группе, ты разве не обратил на это внимания, Акутагава-кун? Пиздеж! О чем ты, я даже в зеркало давно не смотрелся. Волосы немного отрасли, мешки под глазами залегли, кожа бледная, почти голубоватого оттенка, а сам тощий, как смерть. Как ни посмотри, а наркоман по всем определениям. Дазай, ты в глаза долбишься, что ли? — Лучше? Я в этом сомневаюсь.***
Он вдолбил в меня это. В буквальном смысле этого слова. Грязный полуподвальный паб нисколько не должен отличаться чистотой в уборной, и закрытая кабинка держалась лишь на четырех фанерных пластах и щеколде, без крыши, все слышно, ты можешь подняться на унитаз в соседней и прекрасно увидеть, как длинные пальцы Осаму во всю длину проталкиваются в мой рот, увидеть, с какой жадной охотой я их принимаю, скользя между ними языком, по всей длине. Едва не захлебываясь. Не думал, что мне может стать так невообразимо жарко, когда его уже влажные губы скользят вдоль раковины уха, оставляя после себя новые сильные ожоги, шепотом одобрения, срывающийся на слабый, подавляемый стон. Если в кране сделать воду чуть тише, ты сможешь услышать череду пошлых, звонких шлепков плоти о плоть, и, прикрыв глаза, вообразить, что может твориться по ту сторону фанерной дверки. Для особо любопытных — вариант с унитазом из соседней кабины, и наверняка же там кто-то пристроился, потому что после моего протяжного, и, как он сам сказал, сладкого «Дазай-сан», я отчетливо услышал всплеск воды. Нога соскользнула в грязный унитаз, да? Смотри аккуратней, там плохо смывает. Жар катается во мне как огненный шар, по всему телу, к каждому участку кожи, где идет прямое соприкосновение с кожей Дазая, а он даже брюки с рубашкой не удосужился снять. Все, что я могу — это чувствовать его позади себя, его член во мне, на сухую, так, что меня всего изнутри разрывает. Это даже больнее, чем отхода. И ты не чувствуешь себя умирающим, ты уже на грани смерти, а твои соленые дорожки слез собирает чужой влажный язык. Мы почти не пили, трезвые, опьяненные, разве что, разумом, в осознании происходящего. Я не хочу осознавать, я сейчас за гранью разума, и возвращаться не намерен, пока мне не загонят дорожку на чью-то коленку. Желательно Дазая. Не прислушиваюсь, не хочу, до отвращения, но все равно улавливаю чей-то посторонний слабый стон. Дрочишь небось?***
Следующая неделя, среда, привычный кабинет, и необычайно довольные лица присутствующих здесь убогих, плохо прорисованных персонажей. Ичиё с малиновым лаком для ногтей, в красивой новой блузке, с убранными волосами, Наоки, с ручкой в кармане, как носят их доктора в кармане халата, Мори, не цепляющийся к плохо прорисованной даме с фаллоимитаторами. Вчера она заказала себе вибратор, говорит, красивый, помогает. И стреляет глазками. Я даже не слежу за траекторией, мне становится не по себе, ей почти сорок лет. Дазай перед нами, вальяжная привычная всем нам поза, улыбка до ушей и мелодичный голос, явно довольный тем, что присутствующие здесь ублюдки мало того, что ведут себя достойно, так еще и выглядят почти на четверочку с плюсом. Так и должны проходить терапии, встречи, правда? Тогда почему мне все это кажется таким странным? — Итак, теперь мы можем с вами смело перейти в четвертой ступени, мои дорогие. Я не сомневаюсь в ваших силах, все вы молодцы. А теперь, Ичиё, расскажи нам пожалуйста, что произошло с тобой в течение прошлой недели, ты нашла работу, не так ли? Работа? Хигучи улыбается, складывает умиленно ручки на своих коленях и, блять, такую из себя строить начинает в этот момент, что мне приходится кусать собственный язык, только чтобы не напомнить, как она своими пальцами хваталась за санный ободок унитаза, а потом выжимала собственные волосы от блевотины, еще перед первой встречей анонимных наркоманов. Вы только посмотрите на нее. Я прыснул, и Дазай обратил на меня внимание, искоса. Словно раскаленной кочергой полоснуло по спине, оставляя глубокое клеймо, в глазах плещется сейчас не иначе, как янтарь. Дазай пугает. Стыдливо опустил взгляд и обратился во внимание. Слушаюсь. Я принял помощь от Осаму Дазая. Куратора с дьявольской улыбкой.
