4 step.
4 января 2017 г., 21:36
Break My Fucking Sky – stop the time
Доверие. Словно удар под дых. Я разучился доверять людям ровно в тот момент, как меня все окончательно бросили. Вернее, я сам так свято верил, в то время как виноватым был один лишь я. Признание собственной вины и ошибок — одна из самых тяжелых ступеней, как для наркомана. В особенности если ты плохо помнил, что успел наговорить, будучи в привычном и таком любимом для себя состоянии. В тот, последний раз, когда, как мне казалось, вся семья плюнула на меня, когда «разочаровался» во всех и каждом, я принял в вену, и мать как раз застала на балконе за этим занятием, когда морозный воздух из приоткрытого окна щипал нос и щеки, а я был белым как полотно. Бесцветные глаза, осунувшийся вид, дрожащие кончики пальцев — весь словно высох. Сжимал в кулак ладонь с тонкими длинными пальцами, и казалось, что в тот миг волосы все целиком словно побелели, а на деле — за окном снегопад, ветреное безумство, в голове каша. Испуг на ее лице почти не отразился в памяти тогда еще обдолбанного вусмерть меня, но взвизг и собственное имя ее тоном не забуду никогда. Еще несколько недель спустя после той ситуации я в холодном поту просыпался, и находил себя в самых неожиданных местах. Сегодня ты на ночном сеансе в кино отрубился на последнем ряду, нанюхавшись амфетамина пару дней назад, и все это время ты не спал, завтра ты в обнимку с каким-то волосатым парнем на драном, проссаном матрасе, накрытый детским покрывалом, в какой-то стремной квартире на отшибе Йокогамы. И тогда я думал, нет, свято считал, что только таким образом смогу совладать с собственными демонами в голове. Голоса, голоса, целый ворох из обрывочных фраз, и как только глаза на мокром месте, я начинаю понимать, что сейчас — вот — самое время для повтора. Самое время писать своему барыге.***
Лежа в своей постели, я рассматривал потолок с обвалившейся штукатуркой, и лишь на периферии слуха улавливал посторонние звуки помимо музыки из колонки — соседи снова нажрались и бушуют так, что стены трясутся. Конечно, я понимал, что доверие — степень сложная, одна из самых сложных, и пускай даже не единожды в буквальном смысле отдавался Дазаю, своему куратору, это не есть доверие. Это лишь попытка утолить свой собственный голод. Или голод самого Дазая? На следующей встрече не появился уже я сам, посчитал, что самым верным способом будет остаться дома и постараться разобраться в себе и своем отношении ко всему прочему. Уши разрывает оповещение о первой смс-ке — и так на протяжении всего дня, даже когда отключил звук, все равно слышал эту противную трель в собственной голове, и игнорировал как и звонки в дверь, наверняка, соседи, потому что стены тонкие, потолки тоже, и слушать Вашу, молодой человек, противную суицидальную музыку мы не намерены. Впрочем, ничего нового, это продолжалось уже на протяжении лет трех, с тех самых пор, как мы с Гин сюда переехали. Гин осталась под предлогом, что будет присматривать, но на самом деле сбежала от родительской опеки, и занималась исключительно собой, лишь изредка навещая меня в моей комнате, чтобы проверить, не захлебнулся ли собственной блевотиной, потому что предпосылки уже были. Судорожно втягиваю носом воздух, сжимаю край одеяла вместе с куском пододеяльника, который шел отдельно от самого одеяла, и закусил нижнюю рваную губу, раздражая новые раны, что в ту же минуту начали кровоточить. Металлический привкус возвращал к реальности, и притуплял прочие страшные позывы, включая невероятное желание закурить, и накуриться так, чтобы блевать вместе с дымом, и выдавить из себя свою же душу. И пока в колонках тихо играют старые песни группы «Evanescence», я засовываю два пальца в рот. Довериться людям? Да черта с два. Вам может показаться, что довериться людям и принять их помощь — это едва ли не одно и то же, но, увы, это совсем не так. Доверие — искреннее чувство, на которое я не способен уже на протяжении нескольких лет, и привык полагаться исключительно на себя, и на то, что оказывалось в моем кармане после встреч определенного направления. А еще доверял музыке, которая часто стояла на повторе, от которой начинала злиться уже и сама Гин, когда возвращалась с работы, что тут можно говорить о каких-то там соседях, большинство из которых сидело дома едва ли не круглосуточно. Сумасшедший дом, день гребаного сурка. Стуки в дверь, крики в потолке, пятно на кухне, в углу, туалет, сигарета (максимум две в день), и музыка, одна и та же, на повторе, до слез. Сперва я, кусая губы, плакал над текстом, а затем от жалости к самому себе. Вопрос можно поставить ребром: прежде чем довериться другим, нужно довериться самому себе, по-настоящему. А тут уже стоит проработать свою тактику. На самом деле у меня даже сил не было на нечто подобное, горазд только урывками задумываться над вопросами, возникавшими в голове, и не более того. Отключен от всего мира, извините, Акутагава Рюноске сейчас вне зоны действия сети, пожалуйста, перезвоните позднее. И сбрасываю звонок от Дазая.***
— Да? — Нет, я, конечно, понимаю и уважаю твою позицию полного отрицания социума и, наверное, еще и душа с нормальной едой, но не мог бы ты сделать так, чтобы твои соседи не начали вылезать из своих квартир, дабы меня прогнать? Я нахмурился, разлепляя глаза, и присмотрелся к треснувшему когда-то давно экрану телефона. Отсчитывались секунды, голос на той стороне не замолкал, а сверху значилось имя «Дазай-сан». «Сан». Надо же, как возвысил-то его. Я торопливо облизал свои губы и поморщился, когда те стали щипать, и, стараясь не принюхиваться к собственному запаху, кое-как с горем пополам выбрался из вороха чистой одежды от Гин, одеяла и отдельно пододеяльника, натянул старые растянутые домашние штаны темно-синего цвета и, шлепая босыми ногами, направился к входной двери. Дазай. Мокрый и растрепанный от ливня и ветра Осаму Дазай, с хитрой ухмылкой на губах и прищуренными карими глазами. Сейчас он немного отличался от себя во время встреч, в зале №384, в круге из стульев и серыми лицами. Сейчас он был шальным, непредсказуемым, и даже если он смотрит тебе в глаза, ты ни за что в жизни не догадаешься, что в следующую секунду он может высунуть нож и вонзить тебе его в печень по самую рукоять. Таким был Дазай, противоестественным, пугающим, и одновременно вместе с тем невероятно притягательным. Я никогда не знал, что от него стоит ждать, да и не пытался «читать», довольствовался лишь тем, что рисовалось пред глазами, и пускай это одна из его масок — я приму его и таким. Может быть, справиться с четвертой ступенью будем немного проще? В башке лишь сплошное противоречие самому себе, а затем — звенящая пустота, и она душит, и душит. Его треп, бесконечный, бессмысленный, а глаза так и сияют недобрым огоньком; я, Акутагава, знаю, за что могу сейчас получить. Все это может показаться сумбуром, сменяющие друг друга дни, недолгие встречи в зале, общение на одну и ту же сраную тему, пустые взгляды, бар, сигаретный дым, горечь алкоголя лишь на кончике языка, и в следующую секунду ты снова оказываешься зажатым между стройным горячим телом и ледяной, увы, абсолютно не отрезвляющей стеной. Да, так оно, может, и есть, но за все это время Дазай стал частью чего-то необычного, стал частью моей новой жизни, или открытием нового пути, ранее закрытого высоким кустарником с шипами, и голыми руками туда лезть не стоит в одиночку, пока ты не найдешь секатор, годный для того, чтобы пробить себе новый путь. Может, звучит это даже слишком громко, но в те моменты, когда Осаму был рядом, я чувствовал именно так, и почему-то все становилось на свои места, и все казалось таким простым, как дважды два. — Не потрудишься объяснить, почему тебя не было на прошлой встрече? — я ощутимо вздрогнул. Любой, кто бы услышал этот голос за своей спиной, испугался бы. Он неторопливо снимает с плеч накидку, большую сейчас напоминающую облезлую кошку, затем, едва касаясь губами хрящика уха, хрипло выдыхает ледяной воздух, — у тебя есть какая-то веская причина, Рюноске? Следом он стягивает засаленную серую футболку с эмблемой рок-группы, и бросает на пол. Дазай перегнулся через меня, вжался в бледную спину торсом и оставил в догадках — когда он только успел переодеться? Настроить воду в таком положении оказалось для куратора сущим пустяком, и по приказу я избавился от своих штанов и нижнего белья, тут же залезая в еще пока не нагретую ванную, топчась по белоснежному кафелю и оставляя за собой грязные следы и кошачью шерсть. Если бы только я обернулся, то увидел бы, как скривились в отвращении губы Дазая, если бы только знал, какую ошибку совершаю, то ни за что бы не позволил себе прочитать то сообщение несколько недель назад, на электронной почте, и пошел бы на встречу во вторник, как и полагалось, и мог бы всего этого избежать, мог бы, наверняка, так же как и прочие наркоманы с большим трудом выбираться из этой тягучей трясины, но, тем не менее, не оставил бы на душе такой осадок, который в будущем разъел бы окончательно, всего с потрохами. Его холодное дыхание отдает безумством неугомонной фантазии на фоне таких горячих к коже прикосновений. Ладони плавно опускаются вниз, аккурат за теплыми струями воды, и подбирает те языком, нагибаясь, все так же холодно выдыхая и заставляя меня уже распахнуть от изумления глаза и вжаться целиком в такой же ледяной кафель на стене, с изображениями маленьких рыбок, таких цветастых, которые на фоне всего прочего, происходившего здесь и сейчас, становились абсолютно бесцветными для взгляда серых, уже блестящих глаз. Это ведь просто секс, просто прикосновения, просто горячие поцелуи и жадные укусы, которыми я в какой-то степени одаривал Хигучи, которые я делил так же с одним парнем на вечеринке. Ничего сверхъестественного. Но Дазай будто обладал особой способностью вдыхать в меня жизнь, всего на короткие мгновения, на то время, пока он рядом, и сейчас я мог смело и весьма трезво отвечать на любой из его вопросов, которые ранее ставили в тупик. Я словно видел перед глазами тот самый, некогда закрытый, запрещенный путь, и следовал по дорожке, мощеной желтым кирпичом, пока сверху не падал железный занавес — Дазай уходит. — Громче, — и по одному лишь только приказу я, вжимаясь подбородком в кафель, вытягивал шею и стонал во все горло, как только влажные от воды пальцы Осаму проникли в податливое тело. Как бы я ни пытался, он никогда не позволял мне себя касаться, до тех самых пор, пока не удовлетворит себя, пока не услышит, как какой-то мальчишка начинает срываться на хрип, мольбы и проклятия, когда бормотание обращается лишь в набор бесполезных звукоподражаний. — Я…мне подвернулась одна работа благодаря Гин, и я хотел воспользоваться шансом, чтобы мне было проще выбраться в люди, и…, — одним лишь глубоким толчком во всю длину он выбил из меня вскрик, такой сладкий и приятный, что спину и руки Дазая тут же покрыли мурашки. Замечательно, просто потрясающе. Вдоль мочки уха следует чужой кончик языка, такой же холодный, как и дыхание его хозяина, и выдыхает шепотом. От этого голоса хочется реветь навзрыд и спрятаться в самом потаенном уголке своей комнаты, чтобы никто больше не смог найти. — Ложь. И в этот момент пожалел, что вообще раскрыл рот, что выдал этот бред вместо того, чтобы признать суровую реальность, снова. — Ты заперся в своей комнате и задыхался от собственного же смрада, от блевотины, которая забьет тебе горло и перекроет доступ к кислороду, от музыки, такой грустной, что слезы не перестают катиться ручьем. Ты видел свои глаза, Рюноске? Ты видел, насколько ты отвратительно выглядишь сегодня? Резкий толчок, выбивающий из груди новый вскрик. Он даже не дал времени привыкнуть. Остается только благодарить, что Дазай выбрал именно эту локацию, потому что не сможет отличить слезы от воды. Я опустил голову, уперся лбом в кафель и зажмурился, хныча в ответ, что, да, я нагло наврал сейчас. И тысячи извинений, разбивающихся о бортики ванной как капли воды. Никому не нужные, такие бесполезные, совершенно бестолковые, и Осаму это прекрасно понимал, иначе бы сейчас не втрахивал в стену с такой остервенелостью. В следующий момент, когда он сам уже едва мог сдерживать собственные хриплые стоны, намотал свободной рукой черные короткие волосы в затылке, и заставил повернуть голову в бок. Пальцы второй сильно впивались в бедро, и наверняка там останутся синюшные синяки, напоминание о том, как Дазай пришел к в гости, чтобы вразумить. — А теперь ответь мне: хотел бы ты довериться мне? — толчок, новый синяк на пояснице и прикосновения языка к щеке. Он почувствовал слезы, на вкус солоноваты, не как вода из душа, и я готов был поклясться, что в этот миг мой куратор довольно ухмыльнулся. Заслышав хриплый вздох, я смог найти в себе силы, чтобы ответить. — Хочу, если только ты позволишь мне это сделать, — жалок. Я пока даже не подозревал, насколько жалко сейчас смотрелся со стороны, насколько противно звучал хриплый голос и такое жалобное мявканье. Потом же обязательно прокручу это в своей голове. Обязательно себя прокляну, и будет прятать бесцветные серые глаза от соседей, которые слышали каждую реплику прошлым вечером. — Не переживай, я все устрою в лучшем виде. Только лишь доверься мне, и душой и телом. Громкие стоны, хрип, и скандирование своего согласия на полную отдачу в грязные и похотливые ручонки Дазая, кажущиеся сейчас едва ли не благословленными Господом Богом. Мы этого не услышали, но Гин уже вернулась домой.***
Доверие Дазаю и телом и душой — не только грязный грубый секс, походящий на изнасилование, но и моральная, какая-никакая, поддержка. Он много писал и звонил, заставил даже собственную комнату привести в божеский вид и прекратить слушать песни на повторе. Он натуральным образом привязывал к себе тонкой серой нитью, которую видеть я даже не хотел, полностью игнорировал, и оставался довольным тем, что выпадало на мою долю. Пускай даже если сейчас я в какой-то степени напоминал послушную собачку, которая лишь изредка рычала и показывала свое недовольство в моменты осуждения за различные мелкие промашки. Но не стоит отрицать, что Осаму истинно стал тем, кто сумел к себе расположить мое доверие, и стало как-то разом легче дышать. Блевать от жалости к самому себе ему уже хотелось не всегда. И осуждающий взгляд сестры, смешанный с откровенным непониманием ситуации, в которую вляпался ее брат, оставался без ответа на немой вопрос. Она не поймет, так я думал. И за две недели какого-то просветления я и вовсе знать забыл, что такое, что обычно с тонной положительных эмоций следовал самый настоящий крах.***
Дорога в туалет, забытая вновь зажигалка и надвигающийся на меня куратор-недоумок. Теперь встречи перенесены на четверг, так гласило сообщение на почте. — Атагава! Силясь, чтобы не закатить глаза к потолку, я спрятал телефон в кармане своего осеннего, пускай даже на дворе уже зима, пальто. Исправлять его уже не имеет смысла, потому что все равно не запомнит, да и какая к черту разница. Но его злость и удивление заставили меня немного расслабиться, значится, сейчас не прольется шквал каких-то там обвинения и прочего говна, якобы, какого хрена я сегодня здесь, когда встреча назначена на вторник, все еще, и расписание никто не менял. — Никто не явился на встречу во вторник, черт побери. Зато общественный центр то по средам, то по четвергам забит наркоманами. Какой проходимец вас курирует? Проходимец? Пускай все это и звучит как обвинительный бред старого маразматика, но если поставить вопрос ребром, то… — Дазай. Осаму Дазай. Вытянувшееся лицо этого мужчины я запомню еще надолго. Такой шок и гнев смешались в его глазах, что он едва ли не позеленел. Я даже не успел спросить, в чем же на самом деле дело, потому что тот снова унесся на всех парах к лестничной площадке, на самый верхний этаж, как он успел пробурчать под нос, чтобы доложить об «этом ненормальном придурке» начальству. Я не зря замер на месте, потому что ухитрился услышать его же вскрик на лестничной площадке, который заставил не на шутку испугаться. Сердце бешено заколотилось, и бросило в пот. Погодите-ка… . — Накахара! Ты вообще в курсе, что твой безумный Дазай снова проворачивает свои трюки?! Продолжение разговора на повышенных тонах так и не услышал. Башка словно в вакууме, на автомате я засеменил в туалет, куда изначально шел, за зажигалкой, и замер буквально в паре метров от раковин, когда услышал сквозь «подушку» возню, тяжелые вздохи и до боли знакомый голос. «Ты доверишься мне? Телом и душой, Хигучи»
