Пролог.
7 декабря 2016 г., 15:58
С раннего детства моя мама пропадала целыми днями на концертах. Она ездила в турне и часто брала меня с собой. С ней я впервые посетила Японию, Китай, Америку, Марокко и многое-многое другое.
Моя мать была русской по национальности, ее красоте поражались многие, а уж что говорить о вдохновленности ее лица во время игры на виолончели? Мужчины толпами собирались вокруг нее, дарили украшения и готовы были продать ей свою жизнь, но маме этого было не нужно. Она с улыбкой отвечала «нет» любому мужчине, каким бы красивым и богатым он не был, как бы не клялся полюбить меня как родную, ни одного она не пускала за порог скромных гостиниц, в каких мы останавливались на время путешествий.
Мама не любила богатые убранства, сколько ее помню, она всегда одевалась в длинные простые платья в пол, целовала меня в лоб и отвечала на мои вопросы всегда одинаково: «Лучше твоего папы не было и не будет, зачем же нам другие мужчины, верно, солнышко?»
Несмотря на это, моего отца я никогда не видела в лицо. Дома у нас не было, потому что мы всю жизнь путешествовали, а в скромных пожитках мамы не было ни одной фотографии моего отца. На вопросы где он и почему не пишет, мама предпочитала не отвечать. Только странная тень проскальзывала по ее лицу.
Как я сказала, путешествовали мы всю жизнь, и возможности учиться в школе у меня не было, да и не нужно было. Может я и была лишена роскоши общения со сверстниками, но образование я получила лучшее. Мама знала около пяти языков, поэтому во время путешествий мы обходились без переводчика. Его услуги были дороги, а потому как концерты мы давали благотворительные, мама много не получала.
Тем не менее, к своим пятнадцати я с легкостью владела китайским, немецким, английским, французским и итальянским, то есть, всеми языками, что знала мама, за исключением русского. К семнадцати годам я освоила еще и японский, корейский, турецкий, индийский и мамин родной — русский. Таким образом, в сумме я владею десятью языками существующими и увлекаюсь так называемыми «мертвыми» — латинским и древнегреческим. Сказать, что мама гордилась — ничего не сказать. Она была рада, когда я осваивала язык за языком, писала стихи за стихами, переводила поэму за поэмой. Даже когда на свои шестнадцать я попросила в качестве подарка прыжок с парашютом, она была рада, но только не в тот день, когда я впервые положила пальца на струны арфы.
Никогда я не видела ее в такой ярости — она перебила всю посуду в номере, кричала и плакала, а я не понимала почему… Я думала, что она недовольна мелодией, которую я так неумело сыграла, а оказалась все совершенно не так. Мама не хотела для меня такого будущего, она не хотела, чтобы я была музыкантом, шаталась из страны в страну и не имела денег на образование своего ребенка. Мне же перспектива казалась привлекательной. Такая жизнь меня более чем устраивала, и наверное поэтому я впервые в жизни ослушалась маму.
В то время мы ездили с гастролями в Шотландию, где это и произошло. Это было за три дня до нового года. Мама договаривалась об очередном благотворительном концерте, а я, уже зная по опыту, что в запасе есть часа три, засунула в потрепанный рюкзачок лучшее платье, что имелось у меня — подарок мамы на шестнадцатилетние — незаметно ускользнула из гостиничного номера и отправилась в Королевский лицейский театр, где я вознамерилась выступить с игрой на арфе. Быстро приведя себя в порядок, я стояла за сценой на ватных ногах и судорожно пыталась размять пальцы, чтобы не сплоховать. Мне всегда было интересно, что чувствует мама перед тем, как выйти на сцену. А сейчас мне стало интересно, чувствует ли она тоже этот дикий страх. Узнать мне это так и не удалось.
До моего выступление оставалось еще минут пять. Потому как я принимала участие в детском конкурсе, вокруг было полно таких же волнующихся ребят. Кто-то мял платье или галстук, кто-то едва сдерживал слезы, а я пристроилась в углу возле входа и теребила в руках заколку, тайком взятую из маминой шкатулки. Я принялась повторять в голове мелодию, как вдруг меня что-то толкнуло в спину. Я резко полетела вперед, украшение выпало из моих рук, а сама я больно приземлилась на кончики пальцев. От страха я зажмурила глаза, а когда раскрыла, ужаснулась. Мамина заколка, подаренная папой, как она рассказывала, была разбита. Это же единственное, что оставалось у нее от отца. Мама так дорожила этой вещью, а я…
— Прости, я тебя не заметил, — послышался надо мною глухой мальчишечий голос.
Я подняла глаза и встретилась глазами с темноволосым парнем, лет семнадцати. И что он делает на этом концерте? Хотя, наверное, раз ему и вправду семнадцать, во взрослых он еще выступать не мог.
Я встала, потирая ушибленные и разодранные в кровь ладошки. Пальцы жутко болели, но обиднее всего мне было за заколку. Я опустилась на корточки и стала собирать разлетевшуюся на осколки драгоценность. Все тело дрожало. Я отчаянно пыталась сдержать слезы боли, страха и негодования.
Чья-то рука сжала мое плечо. Я обернулась и гневно посмотрела на мальчишку, толкнувшего меня. У него были темно-голубые глаза и серые волосы, не цвета пепла, а намного темнее, и только одна прядка у его лба была, казалось, седой. И что за мода? Парень, так еще и красится.
— Чего тебе? — спросила я по-английски.
Он на секунду замешкался, а потом на ломанном американском ответил:
— Твои руки… — я глянула на стертые ладошки, на царапинах появились первые капли крови. — Ты ведь не выступала еще, надо обработать.
Я недоуменно посмотрела на парня, а потом, желая хоть как-то отомстить за заколку, ответила по-японски.
— Что за ужасный акцент. Только японцы не умеют отличать традиционный английский от американского, — фыркнув, я хотела было гордо удалиться с осколками достоинства в руках, но мальчишка вновь мне помешал, ответив уже по-японски.
— Хочешь опозорить родителей? Как же ты сможешь играть с поврежденными руками?
А он ведь был прав, да и к тому же ему удалось надавить на больное. Я и вправду не хотела огорчать мать. Остановившись, я не решалась повернуться.
— Тут есть медпункт, пойдем.
Послышались шаги. Мне ничего не оставалось, как пойти за ним.
Уже в медпункте он перебинтовал мне ладони, правда, довольно крепко, так что сжимать кулак мне удавалось с трудом. Я глухо поблагодарила, продолжая смотреть на осколки, которые все еще держала в руке.
— Сильно ценная вещь? — спросил парень.
— Сильно, — буркнула я.
Между нами повисла неловкая пауза. Мне говорить не хотелось из-за досады, а он, видимо, по природе молчалив.
— Не думаю, что ты сможешь сыграть нормально. Лучше бы тебе пойти домой, — раздался его голос.
— Шел бы лучше ты домой, — ответила я по-английски, но, поняв, что мальчишка ничего не понял, я спросила уже по-японски. — Как твое имя?
— А твое? — он, похоже, поиздеваться решил.
— Я не стану говорить свое имя тому, кого теперь считаю врагом, — ответила я злобно.
— Тогда и я не стану говорить той, кого потеря простой безделушки может так огорчить, — пожал плечами он и прислонился к стене.
Я не нашла что ответить. В голове было столько вариантов, а я не придумала ничего подходящего. Лишь оставила на прикроватной тумбочке осколки и ушла, тихо шепнув ему правду.
— Это было все, что у меня осталось от отца.
В тот день я играла из всех сил, отдавая всю себя музыке. Я играла так, будто говорила с мамой. Мне хотелось показать ей, как прекрасна ее музыка, мне хотелось так же вдохновлять людей, пусть мама и не слышала этого, я играла для нее. Играла так, что через бинты проступила свежая кровь, но меня это не остановило. Я доиграла до конца, а потом молча ушла, потому что в зале было тихо, как в гробу.
Я вернулась в медпункт, чтобы найти и забрать осколки. Мне было обидно за то, что зал не оценил моей отдачи, а еще и за то, что я разбила дорогую маме вещь. Но осколков я не нашла. На прикроватном столике стояла заколка, почти такая же, какая была первоначально, а рядом записка.
«Неплохо играешь для того, кто потерял любимую вещь»
А внизу подпись: «Тодороки Лихт — твой враг.» Эта вещь, да и вообще все это маленькое приключение заставило меня улыбнуться. Я бросилась обратно в отель, чтобы рассказать обо всем маме, но в живых ее я уже не застала…
