Ищу секретаря без опыта работы

Через пару месяцев Ромик на новом месте обжился и приноровился к работе. Было ему и хорошо и плохо одновременно. Плюсы Миронов оценил после первой же зарплаты, когда смог безболезненно закрыть очередной кредит, и деньги остались не только «на пожить», а и на подновить немного гардероб, племяшей побаловать, внести вклад на бытовые нужды семьи и вообще «раскидать» финансы так, что до следующей зарплаты у экономного омеги ещё и осталось. Коллектив на новом месте был хороший, начальник эстетически приятный и вежливый, обращался к Ромику исключительно на «вы» и по имени-отчеству. Не ругался и не кричал, даже когда секретарь не те документы по отделам разнёс — так, пожурил немного перепуганного сотрудника и попросил быть внимательней. Собственно, ругался и кричал Никольский только с Иваном Львовичем, когда очередное составление сопроводительных документов обсуждали. Рома в первый раз жуть, как перепугался. Николай Петрович бушевал, аки молодой лев в саванне — басовито и со вкусом. Семшева слышно не было. «Умер от разрыва сердца», — всполошился Ромик, замерший под дверью трепетной антилопой. Но когда Никольский успокоился и прекратил водопад негодования, ровный и невозмутимый, как носорог на водопое, голос Ивана Львовича занудно продолжил излагать свою точку зрения на то, как будет лучше по его мнению. Подобные извержения Килиманджаро случались раз в неделю как минимум. Противоборствующие стороны находили в споре альтернативу, выпустив пар, и в офисной саванне вновь наступал мир и покой. Ещё и просили Ромика принести чай-кофе, усаживая младшего секретаря с собой — съесть печеньку в честь достижения консенсуса. Минус в мироновской новой работе был один, но перевешивал все плюсы и пудовой гирей тащил на дно: Рома устал врать. Думал, привыкнет, освоится, научится лавировать средь острых углов, но не такой он был человек. Произнесённая неправда давила, а полученная обманом хорошо оплачиваемая работа в минуты особых душевных терзаний казалась украденной и незаслуженной. Люди-то были хорошие, а он их нагло и многократно обманывал. Миронов уже и количество фоток на столе сократил до минимума — оставил только одну, где он с племянниками в одинаковых кепках обнимает лохматую низенькую черноморскую пальму. Всё равно проходящий мимо Семшев каждый раз умилялся так громко, что невольно привлекал Никольского, отчего Ромику становилось ещё более стыдно. Особенно перед начальником. Нравился ему Николай Петрович, что тут поделаешь? Понятно, что чувства, робко зарождающиеся внутри скрытно-трепетного и застенчивого омеги, в каком-нибудь восемнадцатом веке вылившиеся бы в переписку, копились чисто платонические. Но за посмотреть, как говорится, денег не берут. А врать по поводу семьи именно Никольскому — было для мятущейся мироновской души губительно и тягостно. В наступающую течку Рома взял положенную омежью неделю больничного. При современных медикаментах вполне можно было работать, в свою бытность на заводе он так и делал. Спецсредства хорошо скрывали не такой уж и сильный омежий запах и притупляли желание, а тёк Ромик всегда скромно, без излишеств. Но в Управление сунуться не решился — боялся, что выкинет коленце под влиянием гормонов. Ещё с вечера набрал Семшева, который благостно отпустил его на положенный срок, сказав, что оповестит Никольского. Миронов-младший отлежался после очередной одинокой течки и вышел на работу немного осунувшийся и очень смущённый. Это ж пока омега тыкал в себя верным силиконовым другом, Николай Петрович про него, наверное, чёрт-те что думал! Утром Никольский поздоровался с поливающим цветы Ромой, как будто вчера виделись, а не неделю назад, и прошагал в кабинет. А омега забубнил, шёпотом выговаривая цветку: «Ага, конечно, думал он о тебе, мошка несчастная. Больно ему надо!» Самому секретарю-обманщику и правда было морально больно. Глупая чувствительная субстанция, именуемая душой, тянулась к альфе, на которого и смотреть было нельзя, который и сам не посмотрел бы в Ромкину сторону просто так. Миронов представил, что Никольский — один из актёров, в которых трепетный омежка в юности влюблялся регулярно. Чувство восторга и возвышения одного человека другим обычно проходило через неделю-другую, но в данном случае это не помогло. Не улыбающийся с постера, а живой и обалденно пахнущий терпким грецким орехом самец был рядом пять дней в неделю по восемь часов в сутки. Тогда Рома постановил: взять быка за рога и поддаться своему чувству. Нет, не подумайте про него плохо! Миронов-младший решил отдаться на волю любви в своём стиле: исписал несколько тетрадок глупыми стишками про «розы-слёзы», спрятал распечатанную фотку кумира под подушку, чтобы дрочить на светлый образ, когда станет совсем невтерпёж, и варил самый замечательный кофе для нереального, как вселенная, альфы. Любил, как могут любить самые стойкие из трусов: сильно, трепетно, а главное, молча, одними глазами, когда никто не видит.

***

Анатолий Сергеевич Водянов, будучи уже сильно на сносях, планомерно подбивал текущие дела и передавал в отдел завершённые проекты. В целом всё складывалось благополучно — и дома, и на работе. Вот только Ромик, родной и близкий, самый верный друг и проверенный в боях товарищ, внушал подспудное беспокойство. Вроде уже два месяца отработал, Никольский не хвалит, потому что вообще этим редко занимается с сотрудниками, но и не ругает, даже премию выписал — значит, доволен. Семшев, наоборот, соловьём в столовке разливается, какой Миронов замечательный помощник — пусть другие генеральные секретари Управления обзавидуются. А сам Ромик что? Ходит бледный, глаза грустные. Ну подумаешь, немного анкету подправили? Сотрудник он хороший — расторопный, вежливый, аккуратный. Неужели так связано семейное положение и наличие детей с качеством выполняемой работы?! Бред. А Рома мается, страдает. Всё ему кажется, что вот сейчас их преступный заговор раскроется и конец света настанет: небо в клеточку, друзья в полосочку. Как объяснить мучающемуся пустыми угрызениями совести другу простую истину, Толик не знал. Рома периодически заглядывал в отдел Анатолика, и если друг был в кабинете один, без своего соседа-коллеги, горячечным шёпотом делился своими страхами. Так они ещё больше походили на задумавших недоброе рецидивистов. Очередное явление Ромика Толику произошло за пятнадцать минут до обеденного перерыва, когда народ уже был на низком старте в забеге за едой и по магазинам. Коллега Водянова технично слинял, позволив друзьям разделить свои страшные тайны поровну. Непривычно потрёпанный и совсем белый Миронов стёк на стул в углу, словно наказывая себя, уткнулся лицом в ладошки и неожиданно расплакался. Толе сначала показалось, что Рома смеётся, но всхлипы с икотой опровергли это предположение. — Ромка, Ромочка! Что случилось? На вот водички. Что такое? — Водянов сунул в руки стакан и сам запихнул хлюпающему носом другу таблетку Персена в рот. Подождал, когда тот выпьет воду и немного отдышится, высмаркиваясь в бумажный платок. — Что случилось? — Я мужу вчера изменил! — снова хлюпнул носом Миронов. — Какому?! — Своему! — Но у тебя нет мужа! — Чёрт, у меня даже мужа нет, а я ему изменил! Что делать, что делать, что делать?! — Рома подскочил и закружил по кабинету, нервно заламывая руки. — А ну-ка успокоился! — рявкнул Толик. — Сидеть! Вот. Теперь расскажи всё нормально. Ты трахнулся с кем-то, что ли? — С кем-то, с кем-то… Лучше бы я головой трахнулся посильнее… Сейчас бы в больнице отдыхал спокойно. — Ромик… Я требую подробностей! — Да с Никольским я переспал! С Никольским! — в отчаянии заорал Рома. Водянов присел на стул. Редко в его жизни случались ситуации, когда даже острый язык не находил, как выразиться, кроме как протянуть: — Ой дура-а-а-к! Пиздец, что творится, товарищи! — сказать, что Анатолий удивился — значит, промолчать. — Как? — Как, как. Как все! Объяснять с картинками? — Ромик разозлился на непонимание друга так, что даже истерить забыл. — Что «как все» — это понятно. Как до секса-то дошло, ты же сам говорил, что он тебя как омегу не идентифицирует? — Мы поцеловались. Случайно. Офисная классика: у меня папки с верхней полки поехали, а он рядом был и поймал. Я думал, меня зашибёт сейчас. Стою, как дурак, с пачками листов в руках, глаза по пять копеек. Знаешь, как я испугался? Думал, сейчас меня завалит. А он типа успокоить решил… ну и поцеловал. Блин, как в кино прям! Только музыки не было за кадром. А потом я вообще плохо помню… Когда голой задницей стол почуял, только тогда немного в себя пришёл. А он опять целоваться, а я теку уже, аж сидеть мокро. Бли-и-и-и-ин! — Ромик?.. Вот уж в тихом омуте кролики плавают! Толик не мог поверить в произошедшее. — Что «Ромик», что?! У меня альфы три года не было! Думал, заросло всё нахрен. А тут такое… Говорю же, мозги отрубились, вот я мужу и изменил. — Чудик, у тебя нет мужа! Дальше что было? — Когда мы отдышались, Никольский спросил, не потеряют ли меня дома? Я соврал, что муж на сутках, а дети у дедушек сегодня. Он сказал «отлично» и потащил меня к себе в кабинет на диван. — Как потащил? За ноги, что ли? — Дурак! На руках! Красиво, как в книжке. Прикинь? Меня, на руках, и не надорвался! — А дальше? — А дальше я ещё два раза мужу изменил… Представляешь, оказывается, можно трижды кончить за пару часов! Я даже не думал, что так бывает… — С нормальным альфой бывает, — авторитетно заявил Анатолий. — Дальше что? — Потом я быстренько собрался и смотался. Николай Петрович предлагал отвезти домой, но я отказался. — Дальше! — неумолимо, как следователь, требовал друг. — Что ты меня мучаешь?! Я сегодня прямо с утра — заявление об увольнении ему на стол. Никольский на меня та-а-ак странно посмотрел. И сказал, что заявления моего не примет, потому что помощник я хороший, а ему сейчас никак нельзя штатной единицы лишаться — конец года на носу. Ещё сказал, что мы — люди взрослые, и если я считаю произошедшее недопустимым, мы можем обо всём забыть и продолжить далее исключительно рабочие отношения. — Вот! Всё-таки порядочный мужик Николай Петрович, — хихикнул Толик. — Ага, знал бы ты, как этот «порядочный» вчера в меня членом тыкал! — Ой, ещё скажи, что тебе не понравилось! Я так понимаю, слухи не врут и Никольский супер-пупер? — Да, — подтвердил Рома и раскраснелся ещё больше. В его двадцать восемь лет он впервые почувствовал, что такое по-настоящему быть с альфой. Ураган «Виктория» нервно курит в углу, а предыдущий опыт общения с целыми двумя альфами виновато отводит взгляд и пожимает плечами. — Мой тебе совет: предложит Никольский трах-тибидох — соглашайся, — Анатолик обнял своего перебздевшего друга. — Ну, а что? Для здоровья нужно, и хоть альфу пощупаешь в неприличных местах, а то паутинкой скоро дырочка зарастёт. — Ну уж нет! Никаких адюльтеров больше — только рабочие отношения! — уверенно заявил Ромик, не подозревая, что время до его следующего грехопадения начало отсчёт в обратном направлении…