In Love With A Criminal

Они едут молча где-то полчаса, хотя Кэролайн то и дело громко выдыхает, когда пейзаж за окном меняется, раскрывая ей всю красоту Табачного штата с его бесконечными полями и дикими речушками. Она никогда не выезжала за пределы Вирджинии, поэтому ей хочется поделиться с Никлаусом впечатлениями, но Кэролайн боится, что он сочтет ее совсем неопытным ребенком, поэтом прикусывает язык, пока они не съезжают на маленькую разбитую дорогу, продолжая путь по ухабам куда-то на север от главной магистрали. Деревья вырастают из земли так неожиданно и быстро, что сначала ей кажется, что подлесок — всего лишь мираж. Кэролайн открывает окно, высовывает голову, и наслаждается благословенной прохладой и смолистыми ароматами секвой и высоких пихт. Клаус наблюдает за ее счастливым лицом, которое наливается здоровым румянцем, что делает девушку еще красивее, несмотря на грязь и кровоподтеки. — Сделай одолжение и не вывались из машины, — бубнит он себе под нос, не в силах оторвать взгляд от ее тонких пальцев, которые пытаются дотянуться до веток деревьев, поймать солнечный свет, и Клаус всерьез опасается, что если не перестанет пялиться на Кэролайн, то окосеет. — Здесь так красиво, — кажется, она впервые за время их знакомства не обращает внимания на его поддевки, просто прикрывает глаза и глубоко вдыхает чистый воздух, а Никлаус не может сдержать улыбку, когда она снова охает, увидев, как чаща расступается, обнажая небольшую запруду с чистым ключом, окруженным рогозом и ивами. — Ты уже бывал тут раньше? — Кэролайн выскакивает из машины и сразу же проваливается босыми ногами в рыхлую почву по лодыжки, но лишь хихикает, мазюкая пальчиками по грязи. Клаус лишь хмыкает, качая головой. И она еще просит не называть ее «девчонкой»! — Пару раз, — уклончиво отвечает он, роясь в багажнике, пока Кэролайн обдумывает, что он мог забыть в такой глуши. — Только не говори, что ты здесь закапывал трупы врагов, — она округляет глаза, замирает и смешно пялится на него. Нелепая и до ужаса красивая в этом своем грязном и разорванном шелковом платье, чумазая и, тем не менее, невыразимо эфемерная, не имеющая ничего общего с этим обыденным и материальным миром. — Ты смотришь слишком много боевиков, девочка, — Клаус захлопывает багажник и протягивает ей свою майку и спортивные штаны, но Кэролайн все еще смотрит на него с подозрением, прищурившись. — Конечно нет! Неподалеку живут мои знакомые, вот я и… Слушай, ты очень много болтаешь. Дуй уже в воду, переоденься, а потом обработаем твои раны. Кэролайн, как всегда, верит ему на слово, быстро кивает, подходит ближе к берегу, а потом неловко топчется на месте, неуверенно поглядывая на застывшего Никлауса. — Кхм-кхм, — гаркает она, но он продолжает стоять на месте, зависнув на созерцании ее длинных и стройных ног, перепачканных в грязи. — Рыцарь, не мог бы ты… Черт. Клаус резко поднимает голову и кивает, заставляет себя безразлично пожать плечами и зайти за машину. Кэролайн чувствует укол сожаления, потому что в ее фантазиях такие мужчины, как Клаус, сопровождают подобные действия девушек развязной ухмылкой или горящим взглядом, но, видимо, она не в его вкусе. А Клаус прислоняется к прохладной дверце машины, стараясь не думать о том, что Кэролайн совершенно обнаженная и так близко от него, от его жадных рук и грязных мыслей… Что она распускает свои волосы, которые струятся по лопатками, по обнаженной налившейся груди. Что ее кожу покрывают сладкие мурашки, когда она издает этот короткий соблазнительный звук, ощущая как прохладная вода обволакивает ее. Что… Твою мать, он действительно слышит ее тихий стон, отдающийся в пахе ноющей болью, и Клаус прикрывает глаз, злясь на себя за то, что впервые в жизни не может контролировать свою похоть. Солнце начинает потихоньку клониться к закату, и он понимает, что действительно устал вести машину. Надо поспать пару часов, а потом вновь двинуться в путь, высадить эту девчонку в каком-нибудь городке, дать денег и, наконец-то, вновь начать думать о деле, а не о ее прелестях. — Никлаус? — неуверенно зовет Кэролайн, переминаясь с ноги на ногу в воде, потому что обуви у нее все еще нет. Его одежда велика ей на несколько размеров, и теперь она выглядит забавно, будто выросла в одном из неблагополучных районов Нью-Йорка или Чикаго, проведя юность среди рэперов или скейтеров, но Клаус не может выдавить из себя ни слова, потому что мокрая майка облепляет ее грудь, и он ясно видит ореолы напряженных сосков, отчего влага мгновенно испаряется из его рта. — Я все еще босиком, не хочу испачкать машину, — смущенно тянет Кэролайн, не зная, что ей делать. Клаус просто молча подходит к ней, подхватывает на руки, заставляя вспомнить, как уверенно и защищёно она чувствует себя в его объятиях, и переносит на сухой и нагретый солнцем камень. — Мне нужно немного отдохнуть, — безапелляционно заявляет он, открывая тюбик с зубной пастой, выдавливая немного себе на руку под удивленным взглядом Кэролайн. — Вечером двинемся дальше. Клаус ожидает, что она начнет спорить, выражая желание побыстрее от него избавиться, но девушка лишь послушно кивает, с опаской рассматривая то, как он размазывает белую пасту по пальцам. — Я могу сесть за руль, — вдруг предлагает она. — Нет уж, спасибо, — сардонически тянет Клаус, качая головой. — Я планирую жить долго. — Я вообще-то отлично вожу! — вспыхивает Кэролайн, поджимая губы. — Ничуть не сомневаюсь, девочка, — согласно кивает этот хам, и весь его вид говорит об обратном. — Права с собой? Ей приходится прикусить язык и скукситься под его насмешливым взглядом, потому что ни прав, ни денег, ни даже обуви у нее с собой нет. — Тогда вопрос закрыт, — довольно тянет Никлаус и неожиданно обхватывает ее лодыжку руками, притягивая девушку ближе к себе. У Кэролайн горит лицо, когда он закатывает штанину и принимается наносить зубную пасту на ранки. Она даже зашипеть от боли не может, потому что Никлаус дует на щипающую ссадину каждый раз, когда заканчивает обработку, и от этого ей становится еще более неловко и жарко. Кэролайн привыкла прятать свое смущение под маской враждебности, поэтому сейчас чувствует себя абсолютно беспомощно, отчитывая те секунды, когда пальцы Никлауса прикасаются к ее коже. — Этому учат в школе рэкетиров? — все-таки решается съязвить она, когда он присаживается к ней ближе, чтобы заняться кровоподтеком на скуле. Его лицо так близко, и она чувствует, как его обжигающее дыхание щекочет нежную кожу шеи, отчего волосы у нее на затылке встают дыбом. У Никлауса вокруг глаз еле заметные морщинки, шрам под бровью и длинные ресницы, и Кэролайн зависает, старается не дышать и — ни в коем случае! — не повернуть голову, иначе ее нос проскользнет прямо по его небритой щеке, и тогда она точно пропала. Маленькая, наивная, неопытная идиотка! — Этому учат драки, девочка, — ухмыляется Никлаус, хотя сердце у него бьется непозволительно быстро. — Или в твоем мире парни не дерутся? Кэролайн хочется сказать, что она один раз видела, как Деймон накостылял своему брату Стефану, но молчит, понимая, как глупо это прозвучит. У Клауса жизнь, наверно, была не сахаром. Ей видится неблагополучный район Бостона, где все дома расписаны граффити, а по улицам бегает толпа ребятишек в поношенной одежде, целыми днями гоняя мяч, пока их матери развешивают белье, в ожидании своих мужей, трудящихся где-то на заводе. — У тебя большая семья? — спрашивает Кэролайн, стараясь не морщиться, когда паста обжигает холодом нежную кожу лица. — Три брата и сестра, — кивает Клаус, тут же дуя на рану, аккуратно поддерживая ее лицо за подбородок. — А у тебя? — Нет, я одна, — смущенно отзывается девушка, улавливая запах его дыхания: табак и мятная жвачка. — Всегда хотела брата и сестру, но родители развелись и… Мама постоянно работает, ей не до того. А папа… — кажется она окончательно начинает напоминать помидор. — В общем, он ушел к другому мужчине. Клаус присвистывает, понимая, что Кэролайн еще более одинока, чем он думал. — Я думал, что ты звонила брату. Слышал мужской голос, — говорит он, чувствуя укол досады от того, что ошибся. — Нет, это был мой друг, Деймон, — лицо Кэролайн просветляется, и улыбка у нее настолько яркая, что Клаус даже зажмуривается, боясь, что ослепнет от этого света. — Мы с самого детства вместе. Можно сказать, что он мне как брат. Никлаус кивает, хотя ему хочется ее одернуть и сказать, что этот Деймон вовсе не брат ей, а еще один богатенький урод, который только и думает, как бы залезть ей под юбку. Но останавливает себя, понимает, что, если бы он дал себе волю, то занялся бы тем же самым. — Понятно, — кивает Никлаус, закрывает тюбик пасты и поднимается с колен, а Кэролайн чувствует, что он не хочет продолжать эту тему. Сникает, хотя, наверно, ей стоило бы сразу понять, что ему вряд ли интересна ее скучная жизнь. — Тебе тоже не мешало бы поспать, — Клаус идет к машине, вытаскивает из багажника походное одеяло и подушку и раскладывает заднее сидение, но Кэролайн качает головой: — Я выспалась, посижу здесь. — Как хочешь, девочка, — резко отвечает он, громко захлопывает дверь, и она вздрагивает от едкого комка обиды, что мешает ей сглотнуть. — Хам, — бурчит Кэролайн себе под нос, снова пачкая ноги в грязи и усаживаясь на камень. — Просто хам. Клаус слышит ее бормотания и смотрит в потолок, пока его глаза не начинают слипаться. Скоро их пути разойдутся, и ему больше не придется чувствовать себя так, будто он ходит по раскаленным углям, а значит ему следует просто выкинуть Кэролайн из головы. * * * Кэролайн сидит на камне, пока солнце не садится, а температура воздуха не падает на несколько градусов. Тогда, съежившись от ветра, она вскакивает, чувствуя, как босые ноги сводит от холода, начинает пританцовывать на месте, пытаясь согреться. Клаус все еще спит, и она скорее съест комок земли, чем откроет дверь машины и попросит у него одеяло, чтобы согреться. С другой стороны, в небе уже начинает виднеться месяц, а это значит, что им пора отправляться в Теннесси, где она, наконец-то, сможет избавиться от этого несносного грубияна, то есть, вполне возможно, что ей стоит его разбудить. Пару минут она проводит в мысленных дебатах, но, видя, что пальцы на ногах начинают синеть от холода, Кэролайн заталкивает свою гордость подальше и направляется к машине, когда слышит какой-то звук со стороны дороги. Замерев на месте, она прислушивается, понимая, что к их убежищу кто-то приближается, да еще и несет собой фонари, и у Кэролайн начинается настоящий приступ паники, когда она думает, что это полицейские. Это до ужаса глупо, ведь она точно ни в чем не виновата, и они здесь, чтобы помочь ей, только вот Кэролайн настоящая идиотка, поэтому срывается с места, подбегает к машине, открывает дверь и буквально впрыгивает в нее, наваливаясь на Никлауса. — Какого черта? — сонно бурчит он, дергаясь под ней. — У тебя ноги ледяные, Кэролайн! Могла бы просто попросить одеяло, а не… Девушка затыкает ему рот холодной ладошкой, а Клаусу хочется пройтись по ее коже языком, особенно теперь, когда он чувствует ее тело так плотно прижатым к нему. — Полиция! — едва слышно шепчет Кэролайн, и ему требуется пара секунд, чтобы вернуться в реальность и понять, о чем эта чокнутая тут толкует. Шум становится ближе, и тут уже напрягается Никлаус, а Кэролайн уже думает, что им конец. Точнее не им, а ему, ведь это не ее машина, не ее пистолет, который, кстати, больно впивается в ребро, и не ее деньги. Но тут мужчина издает что-то похожее на смешок и смотрит на нее так, будто она полная идиотка. В принципе, так и есть. — Ну ты и трусиха, девочка! — ехидно тянет Никлаус, даже в темноте видя, как ее лицо заливает румянец. — Это не копы. Вылезай. Кэролайн не успевает и слова сказать, а он уже обхватывает ее за талию и вытаскивает на улицу, направляясь навстречу незваным гостям. У нее ноги прирастают к земле, и от страха потеют ладошки, но где-то внутри распространяется уверенность, что, если Никлаус говорит, что все в порядке, то все действительно в порядке. А потом она резко выпрямляется, гордо вскидывает подбородок, начиная закипать от его снисходительного тона. Будто это она тут разыскиваемый преступник! Тоже мне, индюк! Если на него сейчас наденут наручники и дадут пожизненный срок, то она и бровью не поведет! Никлаус что-то бормочет на незнакомом языке, и Кэролайн хмурится, хочет спросить, что он там несет, но в этот момент из темноты выступают несколько человек, мужчины и женщины. Они держат в руках электрические фонарики и в сочетании с их национальной индейской одеждой, перьями в волосах и раскрашенными лицами это смотрится так странно, что девушка может лишь открыть рот, глядя на то, как Никлаус подходит к пожилой женщине, склоняет перед ней голову, продолжая говорить на незнакомом языке, а она резко притягивает его к себе, оставляя на небритой щеке поцелуй. — Иди сюда, девочка, — зовет ее Клаус, и Кэролайн кожей чувствует на себе оценивающий взгляд этой женщины, который будто бритва скользит по коже, снимая защитные слои и обнажая душу. — Таллула, это Кэролайн. Моя… случайная попутчица. Кэролайн вежливо кивает, ощущая себя до ужаса неловко под взглядом индианки, не знает, стоит ли ей протянуть руку или просто стоять и ждать какого-то знака. Она в жизни не видела индейцев и, если честно, ей кажется, что она сейчас грохнется в обморок от стыда за то, что подняла такой шум. — Здравствуй, — кивает Таллула, у которой лицо — каньон с высохшими реками, а глаза говорят о всей мудрости Вселенной. — Не знала, что ты берешь попутчиков, Клаус. Кэролайн вздрагивает, потому что женщина называет его этим сокращенным именем, а в этом есть что-то интимное, и от этого ей еще более неловко, потому что ее он просил называть его «Никлаус». В голосе индианки сквозит недовольство, и, естественно, Кэролайн принимает его на свой счет, думая о том, что, наверно, выглядит абсолютно легкомысленной девицей. — Это не то, что ты думаешь, — резко отзывается Клаус, заставляя Кэролайн почувствовать себя неловко еще и за его грубый тон. — Я ей помог. В Теннесси наши пути разойдутся. Несколько секунд между Таллулой и Никлаусом происходит какой-то немой диалог, а потом индианка резко берет Кэролайн за руку, притягивает к себе, заставляя почувствовать исходящий от нее запах жженой полыни. — Понятно, — тянет женщина, рассматривая синяк на лице девушки, которая может разве что зажмуриться от стыда, представляя, что о ней подумают. Что она — девка из какого-нибудь придорожного бара, которую избивал сутенёр. Кэролайн замечает, как Таллула скользит глазами по ее рукам и понимает, что индианка ищет следы уколов, и этого девушка уже не может стерпеть, гордо поднимает голову и смотрит старой женщине прямо в глаза. Кажется, индианка оценивает ее смелость, и на ее морщинистом лице появляется улыбка. — Пойдем, дочка, — Таллула тянет ее в сторону, а Кэролайн беспомощно смотрит на Клауса, который отчего-то улыбается. — Есть одно средство, которое поможет тебе лучше зубной пасты. И тут Кэролайн вспоминает, что лицо у нее все еще перемазано белым, и встречает смеющиеся лица других чероки, — а в том, что эти люди из племени чероки она ничуть не сомневается, благо ее познаний в истории на это хватает, — и краснеет окончательно. Под ее босыми ногами шуршит листва и ломаются ветки, и Кэролайн то и дело шипит, когда наступает на особенно острый камушек или щепку, и Клаус издает раздраженный вздох, безапелляционно подходит к ней и поднимает на руки. Чероки начинают смеяться, а Таллула смотрит на них с каким-то непонятным выражением, от которого у Кэролайн желудок сводит, и она бубнит Клаусу, чтобы он немедленно поставил ее на место. — Будешь ворчать, я перекину тебя через плечо, — отзывается Никлаус. Они идут, точнее Кэролайн несут, минут десять, но она никак не умолкнет, повторяя, что она тяжелая, а Клаус заработает себе грыжу, поэтому, когда они, наконец-то, приходят в резервацию, он безапелляционно кидает ее на кучу спальных мешков, манерно потягиваясь и разминая «затекшие» мышцы, за что получает уже привычное «хам». — Нет, правда, я чувствую, как у меня позвонки сместились, — почти обиженно тянет Клаус. — Тебе надо меньше есть, девочка. — Я вешу пятьдесят килограмм! Если у тебя силенок не хватает, то нечего меня хватать, рыцарь! — сопит в ответ Кэролайн, складывая руки на груди, и у нее такой надутый вид, что Никлаусу хочется сказать, что ему нравится таскать ее на руках, но тут глаза у девушки делаются круглыми, и она хватает его за руку. — Ты что, оставил деньги в машине?! Спятил? А если кто-то найдет? Клаус снова думает о том, что девчонка чокнутая, а потом смеется, качая головой: — Качин пригонит машину в резервацию, я обещал ему дать покататься. Кэролайн чувствует себя идиоткой и кивает, понимая, что Клаус говорит об одном из тех молодых индейцев, что пришли вместе с Таллулой. — А ты не боишься, что… — робко начинает она, но Никлаус снова перебивает ее, и на этот раз голос у него очень серьезный: — Они мне как семья, Кэролайн. И тут Кэролайн окончательно замолкает, кляня себя за свой длинный язык, отводит глаза, осматривая ветхие деревянные домики резервации, парочку трейлеров и кучу ребятишек, который бегали вокруг костра, играя в догонялки. Мир чероки настолько прост и непритязателен, так отличается от всего того, что она знала с детства, что Кэролайн начинает отнекиваться, когда малышка лет четырех протягивает ей индейские тапочки из мягкой замши, украшенные изысканной вышивкой и бисером. — Возьми, дочка, — слышит она голос Таллулы, которая идет к ней, на ходу размешивая мазь ступкой. — Не вечно же Клаусу тебя таскать, хоть ему это и нравится. Кэролайн поднимает брови и оглядывается в поисках несносного хама, но он уже направляется к костру, занимая место рядом с группой молодых девушек, у которых волосы такие густые, черные и блестящие, что Кэролайн чувствует укол зависти. — Иди-ка сюда, — кудахтает индианка, и девушка послушно придвигается ближе, позволяя влажным полотенцем смыть с ее лица зубную пасту. — Мальчишки! Не дают матерям нормально залечивать раны, придумывают всякие глупости, чтобы потом хвастаться своими шрамами! Ну ничего, рассечение неглубокое. Кэролайн ощущает сладкий и пряный аромат мази, то как руки Таллулы нежно скользят по ее лицу, и чувствует, как внутри все сжимается при мысли о том, что даже ее собственная мать не проявляла к ней столько нежности. — Спасибо вам, — сдавленно шепчет Кэролайн, не зная как еще выразить свою благодарность, не бросившись старой женщине на шею. — Знаю я таких мужчин, — ворчит Таллула. — Бьют так, будто всю жизнь только этим и занимаются. С оттяжкой, до крови. Надеюсь, он получил по заслугам. Кэролайн вспоминает опухшее лицо Тайлера, покрытое гематомами, и рассеянно кивает, почти убаюканная прикосновениями индианки. — Знаешь, чем он занимается? — вдруг спрашивает она, глядя девушке прямо в глаза, и Кэролайн снова кивает. — Клаус сказал, что помог тебе, но не объяснил, почему ты все еще с ним. Ты не похожа на девочку, у которой нет ни дома, ни семьи. — Нет, я… Я вернусь домой после того, как мы приедем в Теннесси. Просто на заправке произошло недоразумение, и нам пришлось сбежать, — сбивчиво начинает рассказывать Кэролайн, ощущая себя провинившейся школьницей. — И я не хочу доставлять ему неудобства… просто так получилось. Таллула продолжает оценивающе смотреть на нее, но, видимо решив, что Кэролайн можно довериться кивает, оставляя миску в сторону. — Пойми меня правильно, дочка. Клаус и его отец много сделали для нас, когда губернатор в очередной раз решил оттеснить резервацию дальше к северу. — Но там же ничего нет, — хмурится девушка. — Как же школа для детей? А если кому-то понадобится врач? А если… — Вот именно, — индианка невесело ухмыляется, а когда уходит, Кэролайн кажется, что на плечах у нее весь вес этого жестокого мира. И она клянется, тихо, прижимая руки к дрожащим губам, что больше никогда не пожалуется на свою жизнь, не будет клясть судьбу, потому что за белым забором лежит целый океан боли, нищеты и несправедливости. * * * Клаус сидит около огня, пока из домов не выходит целая процессия стариков в ритуальных одеждах. При свете звезд они отстукивают на барабанах мелодию, которая вводит всех в некое подобие транса, и он почтительно отступает от костра, подходя к Кэролайн, которая зачарованно смотрит на медленный хоровод чероки, которые прославляют в эту ночь духов и предков. — Это поразительно, — выдыхает она, поворачиваясь к Клаусу, и он замечает на месте кровоподтеков толстый слой лечебной мази Таллулы, которую она, обычно, не раздает пришельцам. — То, как они сохраняют свою культуру. — Это все что у них есть, девочка, — пожимает плечами Никлаус. — Белые притесняют индейцев уже не одну сотню лет, и если бы они не чтили свою культуру, то давно бы вымерли. В голубых глазах Кэролайн отражается пламя, и она сейчас похожа на удивительное создание, фантастический сплав моря и жара огня, а Клаус прикрывает глаза, напоминая себе, что завтра к вечеру их совместное путешествие подойдет к концу. Она не принадлежит его миру и втягивать ее в эту грязь было бы эгоистично, неправильно. — Таллула рассказала мне про то, что ты сделал для них, — тихо говорит Кэролайн. — Это… достойно уважения, Никлаус. — Клаус, — внезапно морщится он. — Зови меня Клаус. Ненавижу свое полное имя. А Таллула всегда была склонна идеализировать людей. Тем более, она знает меня с детства. Кэролайн думает о том, что старая индианка за версту чует чужие намерения, будто читает мысли, поэтому Клаус кривит душой, но не смеет нарушить поток откровений, когда он внезапно ухмыляется и кивает в сторону костра: — Когда отец бил меня, я убегал сюда, в резервацию. Здесь было мое убежище, пока он не отослал меня заграницу, чтобы я не мозолил ему глаза. — Но Таллула сказала, что твой отец… — Биологический отец, — чеканит Никлаус, жалея, что вообще начал этот разговор. — А я говорил про отчима, Майкла. — А что… — начинает Кэролайн, чувствуя, как сердце у нее начинает щемить, потому что никогда уже она не сможет смотреть на Клауса так, как смотрела еще час назад, но он снова ее перебивает: — Ты опять задаешь слишком много вопросов, девочка, — получается грубее, чем он планировал, но зато Кэролайн замолкает и опускает глаза. — Пойдем, веселье только начинается. Она послушно семенит за ним следом, рассматривая его широкую спину, обтянутую хенли, и размышляет, кто же в итоге этот парень? За свои двадцать три года Кэролайн так и не научилась разбираться в людях, постоянно набивая себе шишки, выбирая не тех в качестве друзей или возлюбленных, поэтому Клаус для нее — настоящее венецианское стекло. И остается так мало времени, чтобы хотя бы попытаться его понять. Она ловит себя на мысли, что, наверно, действительно превращается в идиотку, которая видит в преступнике рыцаря, и ругает себя последними словами, приказывает избавиться от ненужных мыслей, вернуться домой и наладить свою жизнь, снова заполучить контроль над собственными эмоциями. Клаус дружески пихает Качина в плечо, когда тот отдает ему ключи и делится впечатлениями о езде на Гелендвагене, и Кэролайн искренне улыбается, когда молодой индеец заключает ее в свои медвежьи объятия, хотя это и противоречит всем правилам приличия, а лицо Клауса мгновенно темнеет. — Ну хватит уже, — бурчит он, усаживая ее рядом с собой около костра. — Леди не совсем привыкла к нашим плебейским манерам. — А выглядит как настоящая краснокожая, — шутит Качин, намекая на ее измазанное мазью лицо. На этот раз, Кэролайн совсем не чувствует себя неловко и смеется, откидывая голову назад, замечая, что звезды сегодня необычайно яркие и близкие. Таллула прикуривает от длинной трубки, произнося какие-то приветственные слова на языке чероки, а девушка старается повторять то, что положено отвечать. Благо, Качин шепчет слова ей на ухо. — Жуть, — фыркает Клаус. — Способности к языкам у тебя явно нет, девочка. Кэролайн обиженно хмурится, собираясь заявить, что в колледже у нее была пятерка по французскому, но ту Качин передает ей трубку, на которую она пялится добрых пять секунд, не зная, что делать. — Это не для тебя, — Никлаус пытается забрать у нее трубку под возмущенные возгласы чероки. — Нет, и речи быть не может. Глаза Кэролайн наливаются праведным гневом, а волосы электризуются от негодования, когда она понимает, что Клаус снова ведет себя с ней, как с несмышлёным ребенком. — Кто дал тебе право решать за меня? — не хуже змеи шипит она, слыша как Качин присвистывает у нее за спиной. — Здравый смысл, — парирует Никлаус. — Знаешь, что это, девочка? Травка за двести баксов, которую покуривают твои рафинированные дружки тут рядом не стояла, поэтому не глупи. Кэролайн просто трясет от злости. Да за кого он ее принимает?! Между прочим, она пробовала марихуану на вечеринке у Елены, и ей даже не стало плохо! Или этот индюк думает, что она выросла в башне, охраняемой драконов? — Кэролайн, — угрожающе тихо тянет Клаус, чувствуя полдюжины любопытных взглядов, обращенных на них, но несносная пигалица показывает ему язык, обхватывает губами мундштук и, прежде чем он успевает вырвать у нее трубку, делает такой глубоких вдох, что лицо у нее становится бледнее на несколько тонов. Легкие обжигает огнем, из глаз брызжут слезы и Кэролайн кажется, что она сейчас выплюнет свои легкие, но заставляет себя мужественно покашлять лишь пару раз, не желая признавать поражение. — Идиотка, — зло выплевывает Клаус, впиваясь глазами в ее лицо, в ожидании того, что она вот-вот грохнется в обморок. Но Кэролайн снова показывает ему язык, пытаясь не завалиться куда-то в сторону, потому что в голове у нее взрываются салюты, с космической скоростью проносятся мысли, а мир вокруг кружится так быстро, что она издает какой-то непонятный звук, прежде чем нацепить на лицо самое снобистское выражение, на которое в данный момент способна. — Я в порядке, — заплетающимся языком выдает она. — И сам ты идиот. Качин начинает смеяться так громко, что Никлаусу приходится стукнуть его, чтобы он наконец заткнулся. — Клаус, мне кажется, что… — обеспокоенно начинает Таллула, но Клаус ее перебивает: — Я же говорил, — рычит он на раскачивающуюся туда-сюда Кэролайн. — И почему ты такая кость в горле! Упрямая ослица. — Я в порядке, — тянет девушка, с улыбкой на лице. — И сам ты осел. — Твой словарный запас становится еще более скудным, девочка, — ворчит Никлаус, пытаясь поднять ее на ноги, но Кэролайн отбивается. — Не удивлюсь, если ты сейчас назовешь меня «хам». — А ты и есть хам, — хихикает Кэролайн и бьет его ладошками по рукам, сама не замечая, как удары превращаются во что-то вроде отбивания барабанной дроби. — Хам, хам, хам. Клаус прячет усмешку, когда ему все-таки удается поставить эту чокнутую, — которая точно сведет его с ума, — на ноги, обхватывает ее за талию, прижимая к себе ближе и… Смотрит ей прямо в глаза, чувствуя исходящий от нее сладковатый запах мази и фиттонии, и зависает, забывая, что вокруг полно людей. У Кэролайн зрачки такие огромные, что голубые глаза кажутся почти черными, а руки скользят по его плечам, обхватывают за шею, невзначай скользя по затылку, и Клаус чувствует, что готов проскулить как щенок, заслуживший ласку от хозяйки. Чертова девчонка с пухлыми, влажными губами и полным отсутствием мозгов! — Хам, — продолжает еле слышно бормотать Кэролайн, полностью теряя ориентацию в пространстве. — Чертовски сексуальный и привлекательный индюк. На этот раз Качина простым пинком не остановить, поэтому с места поднимается Таллула, с грустной улыбкой глядя на бедную девочку, которая, кажется, попала окончательно и бесповоротно. Да и Клаус недалеко ушел судя по тому, как он прикрывает глаза, вдыхая ее запах, как крепко его руки сжимают ее талию, и старая индианка знает, видит, чувствует, что духи уже соединили этих двоих нитью, начертав их судьбы на песке. — Мы будем танцевать всю ночь, — вдруг заявляет Таллула, игнорируя разъяренный взгляд Никлауса. — Вы можете остаться, если хотите. — Нет, — отрезает он. — Да! — Кэролайн начинает кивать головой с такой скоростью, что уже через секунду перестает понимать, где земля, а где небо. — Спасибо! Девчонка вырывается из объятий Клауса, и его сразу обдает холодом. Потом побегает к Таллуле, оставляя на ее щеке поцелуй, подхватывает Качина и начинает прыгать вокруг костра как обезьянка. Индеец кидает на Никлауса, который уже готов взорваться, извиняющийся взгляд, и присоединяется к бешеным танцам Кэролайн под бой барабанов и шумное одобрение остальных чероки. Девушка прыгает как сумасшедшая, невпопад поет какую-то песню, кружится глядя в звёздное небо, и уже через пару минут все жители резервации, включая детей, носятся вокруг костра как угорелые, зараженные неуёмной энергией этой чокнутой. Клаус угрюмо сопит, ненавидя себя за то, что ревнует Кэролайн к каждому мужчине, который к ней прикасается, а потом усаживается на спальные мешки, достает сигарету и прикуривает, спрашивая себя: когда это он успел окончательно потерять голову из-за этой девчонки. — Из нее ключом бьет жизнь, — как бы невзначай замечает Таллула, присаживаясь рядом. — И свет. — Ага, — кивает Никлаус, наблюдая, как Кэролайн извивается вокруг костра, а ее распущенные волосы отливают красным. — Как бы заткнуть этот фонтан. Таллула смеется, качает головой, но уже через секунду мрачнеет, понимая, что жизнь кажется простой только сегодня, только сейчас. — Не привязывайся к ней, Никлаус, — внезапно резко чеканит она, и Клаус смотрит на нее с удивлением, не подозревая, что старая индианка так легко прочтет его сокровенные мысли. — И ей не позволяй. — Я не… — начинает он, но потом хмурится и пожимает плечами. — Завтра я отправлю ее домой, и все будет кончено. — Это хорошо, — кивает Таллула. — Не забывай, кто ты. И кто она. Не испорти ей жизнь. — Она с трудом переносит меня, — раздраженно отзывается Клаус. — Думаю, что ее жизни ничего не угрожает. Таллула молчит, чувствуя, как нить между Клаусом и Кэролайн крепнет с каждой секундой, боится, что у этой истории не будет счастливого конца. Хочется их предостеречь, но, в конце концов, у каждого свой путь и своя судьба, которые нельзя изменить или переписать. * * * Когда Кэролайн на рассвете без сил падает на землю и с улыбкой смотрит, как звезды тают в лиловом небе, уступая место пастельным краскам зари, Клаус протягивает ей руку, чтобы помочь подняться, но она лишь смеется и валит его на землю вместе с собой. Сопротивление бесполезно, поэтому он просто лежит рядом, пытаясь увидеть в обычном рассвете то, что видит Кэролайн, но чувствует лишь запах сырой земли да обугленных дров. — Ты простудишься, — в своей обычной манере заявляет он, но Кэролайн даже не поворачивает к нему голову, все еще одной ногой находясь в мире звезд и легкости. — Никогда не видела такого рассвета, — выдыхает девушка. — Ну знаешь, без зарева от города. Клаус молчит, отсчитывая часы, после которых они прибудут в Теннесси, но внезапно Кэролайн очень тихо спрашивает: — Клаус? — Хм, — мычит он в ответ, ощущая, как в груди разливает тепло от того, как она произносит его имя. — Куда ты все-таки едешь? — В Новый Орлеан, — отвечает Клаус, и у него сердце колотится, потому что он уже знает, что последует дальше. Очередная ошибка, коих в его жизни было слишком много, а в жизни Кэролайн слишком мало. — Беззаботный город, — жмурится девушка. — Интересно, там действительно вечный праздник, карнавал, а люди всегда улыбаются? Клаус проклинает себя, уговаривает ответить что-то грубое, запихнуть ее в машину, дать денег и высадить на границе Теннесси, а потом обдать облаком пыли и уехать прочь, но он всегда был эгоистичной сволочью, а на этот раз Кэролайн была его главным и самым сильным желанием. Поэтому он поворачивает голову к ней, ухмыляется, отчего на небритых щеках появляются ямочки, и спрашивает: — Хочешь проверить?