In Love With A Criminal

Хочется сжать ее руку, скользнув большим пальцем по тонкому запястью, на котором он замечает маленькую татуировку в виде порхающей пташки. Никлаус зависает, таращась на рисунок, и Кэролайн явно смущается, чуть дрожит, сжимая в руке пакет из магазина, но ничего не говорит. Ей так до ужаса неловко от всего, что щеки у нее невыносимо горят: ей пришлось купить нижнее белье, и Клаус даже не подумал отвернуться, когда она, отчаянно краснея, прижала к себе упаковку с обычным хлопковым набором, хоть рука и тянулась к малиновому кружеву. Он пробирается ей под кожу, и Кэролайн начинает казаться, что ее пульс отбивает ритм, созвучный слогам его имени. Джонсон-сити — ковбойские сапоги, широкополые кожаные шляпы и жевательный табак, который улыбающиеся южане используют вместо жвачки. Кэролайн смеется, когда дородный мужчина нахлобучивает ей на голову стетсон и сует в руки хмурому Клаусу листовку с приглашением на музыкальный фестиваль. — Вы поете? — усач улыбается и смотрит прямо на Кэролайн, лукаво прищуриваясь, а Клаус сжимает клочок бумаги в ладони, потому что ему не нравится, когда кто-то на нее пялится. Он думает, что знает Кэролайн, что успел изучить эту яркую и чокнутую девчонку, чья «правильная» жизнь успела чуть погасить свободолюбивый дух. Она не поет, Клаус в этом уверен. Разве что в душе, когда дома никого нет, и она может не стесняться этого. Кэролайн молчит, смотрит в пол и мнется так, что становится мгновенно понятно: она хочет ответить «да». И почему-то это вызывает такое сильное желание улыбнуться, что у Клауса буквально сводит скулы, ведь это значит, что ей снова удалось удивить его. — Нет, — внезапно тихо говорит Кэролайн и кидает странный взгляд на Клауса, но листок с приглашением на фестиваль все еще сжимает в руке, будто какое-то сокровище. — Извините, но нет. — Ничего страшного, милая, — мужчина улыбается еще шире, и глаза у него добрые и понимающие. — У нас в Джонсон-сити все поют. Кэролайн смотрит ему вслед, а Клаус смотрит на Кэролайн, и в этом круге есть выражение будущего и настоящего их странных отношений. На мгновение он видит Таллулу, укоризненно качающую головой, а вес пистолета становится ощутимее, чем когда он в первый раз взял оружие в руки, будучи еще зеленым мальчишкой. В этом платье Кэролайн выглядит как настоящая южанка, а он уж точно янки, желающий прийти на земли плантаторов и забрать их пышущих здоровьем дочерей, и настроение Клауса мгновенно портится, поэтому он стискивает зубы и одергивает задумавшуюся девушку: — Ты ему в спине дырку прожжешь. И кто тебя научил врать, девочка? Кэролайн поворачивает к нему голову и моргает, пытаясь понять, чем вызвана очередная грубость с его стороны, а потом пожимает плечами, с безразличным видом засовывая листовку в пакет с вещами. — Не имею представления, о чем ты говоришь, — заявляет она, задирая нос, и начинает идти вперед, хотя совсем не представляет, куда им надо. В конце концов, ей кажется, что направление всегда задает Клаус. — Имеешь, — испытывающее тянет он, берет ее под локоть и тянет в сторону мормонской церкви, где развивается звездно-полосатый флаг. — Дай угадаю, ты была солисткой церковного хора? — Может хватит уже, — шипит Кэролайн, и это не только от обидных слов, но и потому, что его горячие пальцы обжигают руку. — Ты ведь тоже вырос не в гетто, да и сейчас совсем не бедствуешь! Откуда в тебе это презрение к… — Я не презираю деньги, девочка, — как-то жестко смеется Клаус и останавливается посредине улицы, не обращая внимание на заинтересованные взгляды прохожих. — Но прости, меня тошнит от этой хреновой идеальности, где все дети скорее похожи на героев «Сияния», чем на людей, а родители только и делают, что пьют дорогой скотч, играют в поло и жертвуют деньги на благотворительность, а у себя дома устраивают мордобой не хуже, чем в гетто! Клаус запоздало понимает, что он почти кричит, что сказал куда больше, чем было необходимо, и что у Кэролайн вид такой, будто она снова вернулась в ту злополучную ночь, когда тот ублюдок ее избил, а вся ее жизнь полетела к чертям. Девушка тяжело дышит, и он, будто в замедленной съемке наблюдает, как она прижимает руки ко рту. Клаус резко выпрямляется и хочет, что-то сказать, успокоить, заверить, что он взял свой гнев под контроль, но чертова девчонка, — эта чертова девчонка! — внезапно преодолевает расстояние между ними и виснет у него на шее, отчаянно прижимая к себе и утыкаясь носиком во влажную шею. От Клауса пахнет горечью слов, затхлостью прошлого и страхом от того, что Кэролайн так близко, и он уже не помнит, когда его кто-нибудь обнимал. Вернее, когда он позволял кому-то себя обнимать. Но девчонка, как всегда, не спросила разрешения, не дала ему право выбрать ее поддержку или отвергнуть ее. Кэролайн долго не разглагольствует, она просто делает, и совсем его не боится, что повергает Клауса в странное состояние шока и оцепенения, будто он действительно бездомная и побитая собака, к которой впервые прикоснулись ласково. Кэролайн почти не дышит, напряженная и твердая, будто мраморная статуя, и Клаус внезапно понимает, что эта девочка очень сильная, внутри у нее все сделано из титана, и никакие невзгоды не смогут омрачить ее дух. Он стоит как оловянный солдатик, — руки по швам, а голова выпрямлена, — и борется с иррациональным желанием прижать Кэролайн к себе и более рациональной мыслью оттолкнуть ее. Ждет, что она задаст тот самый идиотский вопрос, который явно виснет в воздухе ядовитой дымкой, но Кэролайн не нужны никакие слова. Она понимает, чувствует каждый призрачный синяк, кровоподтек, царапину или рану, что внезапно выступают на теле Клауса, будто он вновь одиннадцатилетний мальчишка, удирающий от гнева отчима к горящему в темноте индейскому костру. И Клаусу совершенно не нравится, какие воспоминания в нем это будит, но позволяет себе на краткий миг провалиться в этот омут и вновь ощутить тот страх, то одиночество и беспомощность, с которыми он боролся всю жизнь. — Больше никому нет до тебя дела, мальчишка. Он вздрагивает из-за отвращения к самому себе, и Кэролайн будто чувствует его состояние, мгновенно отстраняется и смотрит прямо ему в глаза, в потемневшую радужку и расширенные зрачки. — Не всегда все так, Клаус, — утверждает Кэролайн, и он кривит губы в ухмылке, думая о том, что он наверно пришел в ее жизнь именно для того, чтобы развеять иллюзии. — И тебе не надо всю жизнь отталкивать от себя людей потому, что твой отчим был сволочью. Клаус молчит, потому что у Кэролайн взгляд такой, будто она обещает ему что-то, завязывает какой-то узел и разрубить его будет совсем не просто. Злость поднимается в нем так стремительно, что он не успевает себя остановить и вдруг закатывает глаза, понимая, что это равносильно контрольному выстрелу в голову для маленькой принцессы, которую никто не воспринимает всерьез. Щеки Кэролайн вспыхивают, будто она только что оказалась голой посредине университетского кампуса. — Девочка, не учи меня жизни, — отмахивается от нее Клаус, сквозь сжатые зубы сдерживая рвущуюся наружу правду. — И ты вроде клялась, что я не стану объектом твоих романтических мечтаний, и ты не будешь меня спасать. Будь Кэролайн хоть немного увереннее, то напомнила бы Клаусу, каким тяжелым и обжигающим было его дыхание над ее ухом в примерочной полчаса назад, как она ясно чувствовала его желание, каким трепетным был его поцелуй, оставленный на нежной коже чуть ниже затылка, но Кэролайн готова дарить любовь и не верит, что может ее принимать. Ей становится настолько плохо, тошно и стыдно от его слов, что она даже не находит в себе сил огрызнуться, чувствуя лишь внезапный приступ головной боли и ком в горле, который невозможно сглотнуть. Лучше бы Клаус на нее накричал, чем обдал таким унизительным безразличием. Лучше бы он ее ударил, чем вновь заставил почувствовать себя ненужной, пустой и глупой. — Хорошо, — тихо отвечает Кэролайн, опуская невидящий взгляд в асфальт, и Клаусу мгновенно становится холодно, потому что он видит, насколько ее задели его слова. Он не может позволить ей проникнуть ему под кожу еще сильнее, потому что дальше — уже его сердце, а там опасно и темно, как в склепе, поэтому он не говорит ни слова, когда Кэролайн плетется за ним в сторону отеля, хотя ему так невыносимо хочется вернуть ее смущенную улыбку, которую он видел в этом чертовом магазине. Клаус клянет себя последними словами, закуривает у входа, делая вид, что насрать он хотел на стеклянный взгляд Кэролайн, но на самом деле ему совсем не насрать. И это огромная проблема, потому что у него есть дело, которое требует полной сосредоточенности и его внезапные непонятные чувства к девчонке совсем не к месту. Клаус в который раз думает о том, зачем он потащил Кэролайн с собой. И ответ был до ужаса прост: он эгоистичный мудак, который не хочет ее отпускать. Он испортит ей жизнь, если девчонка ему позволит. * * * Кэролайн напивается за те пятнадцать минут, которые Клаус проводит в душе. Они снимают один номер на двоих, потому что Клаус нагло притягивает ее к себе около стойки ресепшена и целует в макушку, отчего Кэролайн явственно чувствует кислый привкус во рту: ей начинает казаться, что он взял ее с собой для прикрытия, а она, как последняя дура, придумала себе сказку о том, что ему нравится ее общество. Ситуация настолько паршивая, что она позволяет себе прореветься в ванной, куда Клаус галантно пропускает ее первой, и Кэролайн стоит под ледяными струями воды, моля о том, чтобы она сумела взять себя в руки и не унизить себя еще больше. Она думает о наборе хлопковых трусиков, которые были выбраны после нешуточной внутренней борьбы: хотелось взять красное кружево или персиковый шелк, но, слава богу, ей хватило самоуважения не покупать нижнее белье специально для него. Теперь это кажется правильным решением, потому что после слов Клауса вид изысканного нижнего белья Кэролайн просто не пережила бы. Когда она выходит из ванной, то видит, что Клаус убирает пистолет и деньги в сейф, но оставляет армейский нож лежать на столике рядом с его майкой, и Кэролайн не знает от чего ей хочется разреветься еще раз. От того, что она ввязалась в дурацкую авантюру по собственной глупости? Или из-за того, что ей настолько хочется скользнуть пальцами по гладкой коже Клауса, почувствовать, как перекатываются его мускулы, проследить языком полет птиц на предплечье, что она буквально посылает себя к дьяволу. Он смотрит на нее так, будто хочет что-то сказать, но Кэролайн лишь плотнее кутается в махровый халат и садится на кровать, показывая, что она не имеет ни малейшего желания с ним разговаривать. Дверью он хлопает так, что девушка жмурится, а когда открывает глаза, то комната кажется ей тесной и душной. Джин обжигает горло, и Кэролайн прикрывает рот рукой, но через секунду уже допивает маленький бутылек, отбрасывая его в сторону. Желудок отзывается на алкоголь неприятным урчанием, она совсем ничего не ела, но это сейчас не имеет никакого значения. Она пьет до тех пор, пока состояние полнейшего отвращения к себе не исчезает. Кэролайн валится на кровать, смотрит в потолок и всерьез думает о том, чтобы позвонить Деймону и попросить ее забрать. Хватит с нее этих приключений. Еще одна бутылочка джина убеждает ее в том, что это все ужасное малодушие, и она не позволит Клаусу испортить ее маленький поход за свободой. Убеждает себя в том, что он только что убил все ее чувства к нему на корню, верит в это, и ей становится совершенно спокойно и вообще плевать. К тому моменту, когда Клаус выходит из душа, обмотанный одним полотенцем, Кэролайн испытывает к нему искреннюю неприязнь и с брезгливостью смотрит на его гладкую и влажную кожу, думая о том, что он мог бы и не светить тут своими прелестями. — Там висит халат, между прочим, — заявляет она, морща носик. — Я же не домохозяйка, — Клаус с подозрением щурится, а потом подрывается к ней и выхватывает из тонких пальчиков бутылочку джина. — Ты что напилась? — А что нельзя? — огрызается Кэролайн, пытаясь вернуть пойло. — Переживать твое общество в трезвом виде становится все труднее. Клаус замирает и взгляд у него становится холодным и колким. — Обиделась, что меня не проняла твоя маленькая искренняя речь? — ядовито цедит он, и Кэролайн полностью теряет самообладание и чувство страха. Она настолько зла и пьяна, что ее буквально трясет, поэтому она резко встает с кровати и залепляет Клаусу звонкую пощечину, от которой у нее ладонь буквально обжигает огнем. — Пошел ты, Клаус, — шипит она, с мстительным удовольствием наблюдая за тем, как краснеет его кожа под колкой щетиной, как темнеют глаза, наливаясь яростью. — Не хочешь моей поддержки? Моих чувств? Не хочешь, чтобы я переживала за тебя? Хотела понять? Разделить груз? — губы Клауса сжимаются в тонкую линию, на лице начинают ходить желваки, но Кэролайн не остановилась даже если бы он начал ее избивать. — Да и пошел ты к чёрту! Но унижать себя я не позволю. Кэролайн срывается с места и быстро хватает пакет с одеждой, закрываясь в ванной. Алкоголь кипит в разгоряченной крови, и она больно врезается бедром в раковину, стараясь абстрагироваться от его запаха, которым пропитано помещение, наполненное паром. Стук в дверь не заставляет себя долго ждать, и она замирает на мгновение, натягивая новые джинсы. — Кэролайн, открой дверь, — слышится глухой голос Клауса, но девушка лишь мотает головой, продолжая одеваться. Стук становится сильнее, а дверь жалобно трещит под натиском разъяренного мужчины. — Сейчас же открой дверь, иначе я выбью ее к чертовой матери, — угрожающе рычит Клаус. — Я не шучу, Кэролайн. Натянув на себя майку, Кэролайн открывает дверь и встречается с его озлобленным взглядом, который буквально выбивает из нее дух, но, боже, как же она зла! — В этом нет нужды, — тянет девушка, отталкивая его от себя и направляясь к выходу из номера, но Клаус хватает ее за руку. — Ты никуда не пойдешь, — рычит он, сжимая пальцы на ее запястье. В его голосе столько стальной решимости, что у любого нормального человека затряслись бы коленки, но Кэролайн абсолютно ненормальная. И неприкрытый приказ в его тоне будит в ней настоящего зверя, потому ей нужно просто избавиться от Клауса на несколько часов, подумать, успокоиться и протрезветь. — Почему? — едко интересуется Кэролайн. — Хочешь обсудить, какой ты козёл? Как ты ненавидишь меня и жалеешь, что спас от Тайлера? Извиниться? — Клаус молчит, потому что он совершенно не имеет представления, почему не хочет выпускать ее, не хочет ни на минуту терять из виду, желает навечно привязать к себе. — Ах да, я забыла! Ты никогда не извиняешь. Клаус видит, как ей больно, и чувствует, что и в его душе что-то тихо саднит в ответ на ее злость. Он не хочет, чтобы Кэролайн его ненавидела, не хочет, чтобы она так смотрела на него, но и ответить что-то на ее праведный гнев тоже не может, поэтому разжимает пальцы. И видит разочарование в глазах Кэролайн. — Так я и думала, — шипит она, хватая со стула куртку. — Куда ты идешь? — орет Клаус, когда она выходит из номера, будто навсегда. — На фестиваль, — кричит она в ответ, громко хлопая дверью. Клаус сжимает зубы так, что у него сводит челюсть и в ярости бьет кулаком по стене, пока с потолка не начинает сыпаться штукатурка, а на побелке не остаются кровавые следы. — Чертова Кэролайн, — цедит он, наблюдая из окна за тем, как она в спешке пересекает улицу, чуть не попадая под машину. — Чертова пьяная идиотка. Ему надо все исправить, вернуть ее, заставить вновь улыбаться ему, потому что, черт возьми, ему это необходимо. Он никуда ее не отпустит, пока она вновь не улыбнется ему свой проклятой солнечной улыбкой. Через минуту Клаус вылетает за дверь вслед за Кэролайн и с неприкрытым раздражением чувствует, как телефон в кармане вибрирует. Элайджа никогда не звонит вовремя. А еще он никогда не звонит просто так. * * * Кэролайн делает вывод, что в Теннеси все всегда улыбаются. Наверно, это не так, но в дни фестиваля люди здесь действительно выглядят, как зрители цирка. Сначала ей это совсем не нравится, потому что она пьяна, расстроена и зла как никогда в жизни, но потом она слышит звуки музыки, и ей как-то становится легче и тоже весело. Кэролайн пробирается сквозь толпу ближе к маленькой сцене, задирает голову, рассматривая синее сумеречное небо, и раскачивается в такт песни Джонни Кэша, которую распевает дородный мужчина с такой густой бородой, что за ней не видно его рта. Она не позволит Клаусу испортить ей настроение, не позволит издеваться над ее чувствами и принимать ее за наивную дурочку. Плевать Кэролайн хотела на его жизнь, прошлое и судьбу, что ждала впереди. Ей просто нужно попасть в Беззаботный город, а он — средство достижения цели. Там они расстанутся и она забудет его лицо, его голос, губы, руки, краденные деньги и пистолет за поясом. Кэролайн с радостью скачет вместе с толпой, подпевая «Кольцу огня», пока голова у нее не проясняется настолько, что мир перестает напоминать разноцветное пятно, а потом неожиданно к ней подходит тот же улыбающийся старик, который утром отдал ей флайер. — Решили запеть? — подмигивает он Кэролайн. — Я же говорил, что в Джонсон-сити все поют. Девушка улыбается в ответ и хочет вежливо отказаться, но тут сквозь гул толпы она слышит голос Клауса, который кричит ее имя во всю силу своих легких, и когда их взгляды встречаются, Кэролайн чувствует лишь неожиданную силу. Усатый старик продолжает улыбаться ей так, будто знает какую-то тайну, а в следующую секунду Кэролайн уже стоит на маленькой сцене, ослепленная светом софитов. Впрочем, через некоторое время ее глаза привыкают, и она четко видит лицо застывшего в трех метрах от сцены Клауса. На площади полно народа, и Кэролайн с запозданием вспоминает, почему никогда не участвовала в школьных концертах. Толпа парализует ее, она теряет фокус и ее начинает мутить так, что Кэролайн уже готова отказаться от глупой затеи и с позором слезть со сцены, выслушав очередную порцию издевок, но… Клаус смотрит на нее. Только на нее, не отводя взгляд ни на секунду, и в глазах его столько уверенности, столько веры и желания услышать ее, что Кэролайн буквально читает по его губам: «Давай!». И хоть она злится на себя за то, что уже не может злиться на него, но все же чуть неуверенно улыбается, поворачиваясь к музыкантам, которые выжидающе застыли. — Что петь собираешься, красотка? — спрашивает гитарист, пытаясь перекричать неодобрительное улюлюкание толпы. — Будет пооригинальней, Джонни Кэш уже всех здорово достал. Решение приходит мгновенно, и Кэролайн улыбается, подбегая к ребят из группы и что-то им объясняя. Клаус с раздражением думает о том, что все присутствующие мужчины могут лицезреть пятую точку этой несносной девчонки, которая доводит его до ручки даже чаще, чем Элайджа. А старший брат уже в печёнках сидит у Клауса со своими излишними предосторожностями. Кэролайн наконец-то оборачивается, и Клаус понимает, что она все еще в ужасе, поэтому пытается ободряюще улыбнуться, хотя и сам начинает переживать за то, что что-то пойдет не так. Ему совершенно не хочется, чтобы кто-то обидел Кэролайн хоть словом, и Клаус решает, что он пристрелит любого, кто попробует засмеяться или освистать его девочку, хотя, если честно, в таком случае ему бы следовало застрелиться первому. Когда начинает играть музыка, Кэролайн выглядит настолько неуверенно, что Клаус просто молит, чтобы она посмотрела на него и поняла, что нет ничего прекраснее, чем наблюдать за ней в ярком свете софитов. И когда их взгляды встречаются, это уже будто начало совсем другой истории, где никто никогда не назовет друг друга «девочка» или «Никлаус» таким тоном, что у другого человека мгновенно засаднит под языком от желчи. — Ты едешь по дороге, пытаясь сбросить свой груз, а в мыслях у тебя семь женщин, — поет Кэролайн, и Клаус не может отвести от нее взгляд, затаивает дыхание, потому что она действительно прекрасна и голос у нее чистый и звонкий. — Четыре хотят обладать тобой, две — удивить. И одна говорит, что она твой друг. Толпа начинает одобрительно шуметь, подхватывая мелодию всем известной песни, а Клаус улыбается, смотря на то, как Кэролайн явно расслабляется, заражая всех своим ярким светом. — Милый, не говори «может быть». Я должна знать, сможет ли моя любовь спасти тебя? — Кэролайн указывает на Клауса, явно намекая на их разговор несколько часов назад, и морщит носик, отчего ее лицо приобретает такое кокетливое выражение, что он просто качает головой, продолжая улыбаться, как последний идиот. — Мы можем проиграть, а можем и выиграть, однако, мы никогда не окажемся здесь снова. Открой дверь, я поеду с тобой! Так что не волнуйся. Кэролайн крутится вокруг своей оси, а потом прыгает как болванчик, подмигивая Клаусу и маня его пальчиком, заливисто смеется, когда его выражение лица снова становится серьезным. Потому что, эта девчонка все-таки разрушила все его барьеры. — Ты ищешь ту, что не раскроет твоего прикрытия, — Кэролайн пожимает плечами, и снова улыбается. — А такую тяжело найти! Но ты не волнуйся, и не дай звуку твоих собственных колес свести тебя с ума. Просто не волнуйся!. Когда песня заканчивается, толпа взрывается аплодисментами, а раскрасневшаяся Кэролайн принимается кланяться, хотя Клаус уже растолкал всех у сцены и тянет к ней руки, желая поскорее ощутить ее в своих объятиях. И Кэролайн позволяет ему обнять себя за талию и поднять в воздух, крепко прижать к себе. Клаус смотрит на нее, и она глядит в ответ, с замиранием сердца осознавая, что расстояние между ними все сокращается. Он слегка трется носом об ее, и Кэролайн мгновенно становится жарко от его взгляда и ощущения горячего дыхания на ее губах. Такого сладкого и манящего. — Ты злишься? — вдруг спрашивает Клаус, продолжая удерживать ее на весу посредине огромной толпы. — Да, — после некоторого раздумья тихо отзывается Кэролайн, но тут же обнимает его за шею, скользя пальчиками по абрису челюсти так нежно, будто приручает дикого волка. — Но я знаю, что ты не извинишься, поэтому просто прощаю. Клаус издает какой-то утробный звук и прижимается к ее губам так резко, что становится мгновенно понятно: он просто больше не может выносить и миллиметра расстояния, что разделяет их. Рот Кэролайн сладкий и горячий, и она невнятно стонет, когда его язык скользит по ее нижней губе, умоляя раскрыться ему навстречу. Клаус готов вечно слушать этот короткий звук и ощущать его обжигающий след, но когда она послушно приоткрывает рот, и их языки соприкасаются, у него уже нет ни одной связной мысли в голове кроме одной. Он не представляет, как мог не целовать ее все это время, как мог сдерживать себя, потому что сейчас Кэролайн является центром пульсирующей вселенной, и Клаус не может остановиться: обхватывает ее сильнее, вжимая в себя так, чтобы чувствовать каждый миллиметр ее тела, каждый стон, вдох и выдох, потому что ему мало ее губ, мало ее языка, ему мало ее подчинения, и кажется, что он насытится лишь тогда, когда Кэролайн будет в срывать голос, выкрикивая его имя. Он прикусывает ее нижнюю губу, и чувствует, как ее пальцы скользят по подбородку, а потом зарываются в волосы, и это самое прекрасное чувство, которое Клаус ощущал за всю свою жизнь, потому что она хочет его так же, как он ее. Язык Кэролайн робко скользит по его нижней губе, оставляя раскаленный след, и Клаус опускает ее на землю, чтобы обхватить ладонями бедра. Это просто сумасшествие, и их лихорадит так, что окружающие люди уже начинают тихонько посмеиваться, предлагая им снять номер, и Кэролайн смеется в ответ сквозь поцелуй, потому что номер у них как раз есть. Клаус жадно сцеловывает ее смех, снова захватывая губы в плен, потому что ему наплевать, кто и что подумает, но Кэролайн мягко гладит его по небритым щекам, прося остановиться и дать ей отдышаться. Клаус недовольно рычит, но подчиняется ее просьбе, прижимаясь лбом к ее лбу, тоже пытаясь восстановить дыхание и унять звериное возбуждение, что пульсирует в крови раскаленным пламенем. Кэролайн заглядывает ему в глаза, и этот взгляд спокойный и изучающий, а Клаус внезапно думает, что она не найдет того, что ищет. — Уйдем отсюда? — наконец тихо просит Кэролайн, и он тут же кивает, проталкиваясь сквозь толпу и сжимая ее руку. Она смеется, когда они оказываются в узком переулке, ведущим к отелю, и Клаус не выдерживает, снова припадая к ее губам, в отчаянном желании вновь почувствовать вкус ее поцелуя. Ее смех и рваное дыхание отражается от каменных стен домов, виснет в воздухе и резко прерывается звуком посторонних шагов. Клаус отрывается от Кэролайн, интуитивно прикрывая ее собой, и секунды тянутся на удивление медленно и быстро, когда незнакомец вытаскивает пистолет. Кажется, что мир перевернулся с ног на голову, и девушка пытается схватить Клауса за плечи, чтобы дернуть на себя, но он хватает ее за руки и толкает назад к стене. Кэролайн не знает, что за звук слышит. Молится, чтобы это был не выстрел, а ее голова, разбивающаяся о камни, но Клаус резко шипит и падает на колени. Жизнь останавливается, рушится, когда Кэролайн хватает его и поддерживает, до конца не понимая, откуда у нее силы, почему она не плачет и не парализована страхом. Липкая кровь обагряет ее пальцы, а убийца уже готовится совершить второй выстрел, понимая, что не попал в живот, и Клаус еще жив. Кэролайн что-то кричит, но все происходит так быстро, что она не успевает ничего осознать. Знает только, что ей надо держать Клауса и прижимать рукой рану. Когда раздается второй выстрел, Кэролайн думает, что умерла. Сердце ее стало маленьким, словно песчинка, а душа заледенела. Она ждет чего-то, не желая открывать глаза и выходить из жуткого оцепенения, но потом слышит глухой стук падающего тела. Убийца падает замертво на мокрую землю, и Кэролайн с облегчением выдыхает, позволив себе наконец-то заплакать, и зажимает рану Клауса еще сильнее, будто это поможет ему встать на ноги прямо сейчас. — До сих пор считаешь, что Элайджа перестраховывается, Ник? — бурчит Кол, убирая пистолет за пояс.