Проклятье!

— Я же извинилась! Любящая сестра, неукоснительная сторонница закона и справедливости, сдержанная и аккуратная в проявлении эмоций, любительница встревать в неприятности любого рода, Тина Голдштейн с раздражением вскинула руки, ведя беседу сквозь сжатые зубы. — Кто бы мог подумать, — Куинни слегка нахмурилась, надув красиво накрашенные губы, — что ты можешь быть такой… несносной. Впрочем, даже хмуриться у неё получалось очаровательно, что не оставило равнодушными двух не-магов мужского пола, засмотревшихся на златокудрую красавицу, которую извечно беспокоило только одно: её сестра. Девушки направлялись на работу, даже не потрудившись применить легкое заклинание для отвода глаз, так они были увлечены насущной проблемой. Мучение на лице старшей Голдштейн мгновенно заставило младшую покаяться в своих словах. Она заискивающе заглянула ей в лицо. — Я понимаю, — зачастила волшебница, — это всё из-за того неизвестного проклятья, которым в тебя запустил мерз… — Куинни не выносила ругательств, от них всегда оставался неприятный привкус на языке, как от подгнивших фруктов, — негодяй. Но Тина, — взволновано продолжала она, — не лучше ли было… Тина приоткрыла рот, порываясь произнести что-то правдиво-уничтожающее, но Куинни на этот раз проявила характер: — … остаться дома, пока мы тебя не вылечим. Ты же беспокоилась, что можешь не справиться со словами... при встрече. Помолчав пару секунд, размышляя и боясь издать хоть звук, Голдштейн всё-таки резче, чем хотелось бы, ответила: — Нет. Красивое лицо её сестры отразило всю скорбь этого мира, но Тина знала, что Куинни не обижается. Ведь Куинни прекрасно видела искреннее сожаление по поводу своей неоправданной грубости в мыслях сестры. А ещё ей были известны подробности того самого вечера, увиденного там же около сотни раз. В общем-то, это было вчера. Тине было поручено Задание (именно так, с большой буквы она произносила это слово про себя), по захвату мастера проклятий, который неосторожными действиями дал МАКУСА основание для ареста. Этот колдунишка, Хвосторогу ему на брачное ложе, приторговывал сглазами и заклинаниями неприятного вида и последствий, и, как оказалось, недолюбливал не-магов. Настолько, что по доброте душевной поделился с одним несчастливым мужчиной средних лет секретом, как в одночасье приобрести зеленую гнойную сыпь по всему телу. Тому нашлись свидетели, и, наверняка, мистер спец-по-проклятиям, сейчас очень сожалел, что так глупо попался. Тина была очень на него зла. Посчитав торговца вредоносной волшбой несерьезным противником, начальник подразделения Тины, мечтавший, как она полагала, избавиться от неё, наградил её этим заданием. И даже не выделил хрупкой, но отважной девушке-аврору напарника для грязной работы, предоставив ей возможность «проявить себя» и «применить свой пыл по делу». Сказано это было так, что сразу становилось ясно: если Голдштейн не справится, то её никогда больше не подпустят к расследованию. Разве Тина виновата, что любое дело, за которое она принималась, каждый раз оборачивалось катастрофой? Разве её вина, что банда политических заговорщиков использовала не-магическую взрывчатку, чтобы замести все следы своего волшебства, а в тот раз, когда она почти поймала ненормального индуса-оккультиста, эмигранта, тот решил спустить на неё злобного джинна, который разрушил полквартала? Даже безобидное, на первый взгляд, задание разыскать украденную сумку гостьи президента мадам Забини из Франции, закончилось для Тины и её напарницы сильными ожогами и госпитализацией: в сумке потомственного зельевара от небрежного обращения похитителя перемешались некоторые основы, приведшие к сильному взрыву. Тина была не виновата, это ясно как день, но за ней прочно закрепилась репутация профи по провальным заданиям. И ничем, ничем этого было не исправить — даже несмотря на то, что все свои поручения она выполняла до конца, каким бы тот ни был. Отчеты она писала блестяще, поэтому все чаще её заставляли заниматься бумажной работой, не допуская до настоящих дел. И вот теперь её отправили на задание практически голую, без основательной подготовки и информации о способностях объекта для задержания. Тине не было известно, что «преступник нулевого уровня сложности» орудовал палочкой не хуже начальника отдела магического правопорядка и придумывал заклинания на ходу. На самом деле, неугодный властям волшебник оказался виртуозом, просто гением, но, увы, со специфическим чувством юмора. Высокий, симпатичный юноша с ясными серыми глазами ну никак не вязался в голове у Тины со словесным описанием, составленным предыдущим следователем. Голдштейн наблюдала за ним около двух недель, несмотря на недовольство своего босса, и пришла к выводу, что этот британец (внешность была уж очень характерная) ради деловых встреч всегда пропускал рюмку-другую оборотного зелья, приправленного частицами самых непривлекательных типов американского гетто. Чем больше Тина наблюдала за сероглазым пронырой с шапкой очень светлых волос, проворачивающего свои дела так ловко, что дух захватывало, тем больше у нее возникало сомнений относительно подоплеки всех его манипуляций. Он не был похож на злодея-не-магоненавистника, скорее на талантливого отщепенца из родовитой британской семьи, слишком вольнолюбивого, чтобы подчиняться консервативным правилам, и слишком импульсивного, чтобы его можно было отговорить от задуманного. Как бы там ни было, Тине нужно было задержать его, а уж допросами займутся другие. Впрочем, если ей повезет, ей даже могут разрешить довести дело до конца. И, может быть, тогда, гордо глядя в черные непроницаемые глаза, она смогла бы попросить о повышении. Тина тут же безжалостно сдавила фантомный восторг, поползший по жилам дурманящим туманом от мысли, что она сможет работать под началом Персиваля Грейвза. Это только в том случае, если она справится, — сердито одернула себя Порпентина. И то не факт, что такая возможность существует не только в её мечтательном разуме. Но всё же у неё были основания предполагать, что мистер Грейвз согласится принять её под своё начало, если, — Тина сжала зубы, упрямо нахмурившись, — она попросит. Во всем МАКУСА был лишь один человек, не считая её сестры, кому, как ей казалось, было дело до её неприятностей. По какой-то причине главный помощник президента магического Конгресса Персиваль Грейвз, который присутствовал на всех выволочках аврору Голдштейн, каждый раз молчал на них до последнего, снисходительно оглядывая всех присутствующих (кроме мадам Пиквери, само собой), а затем парой емких фраз выставлял дело в таком свете, что Тина оказывалась чуть ли не героиней. Как будто он был гроссмейстером шахматной партии, который раз за разом в несколько ходов ставил мат белым фигурам всего начальства МАКУСА, защищая лишь одну черную пешку. Его главным аргументом было утверждение, что «неудачливый аврор — мертвый аврор». По его мнению, то, что Тина каждый раз выходила из крупных передряг живой и относительно невредимой, приписывало ей особые качества, которых так не хватает рядовым служителям правопорядка. При этом мистер Грейвз каждый раз направлял свой спокойный, уверенный взгляд на Тину, как будто ждал её реакции. И каждый раз Тина стояла, словно онемев, чувствуя, как непроизвольный стон облегчения рвется из груди, и ждала окончательного решения мадам президента. Она старалась не смотреть в глаза мистеру Грейвзу из чистого упрямства. Вовсе не потому что боялась, что её выдержка даст трещину, и она задушит главного аврора благодарностью, вперемешку с досадой. Ведь он выгораживал её просто из жалости, а она доводила себя до отчаяния, пытаясь понять, что же ей сделать, чтобы в её жизни все наконец стало правильным.

***

Серафина Пиквери никогда не спрашивала Грейвза, почему он так старается ради простой подчиненной. Тина Голдштейн, несомненно, была хорошим аврором, но президент уже устала от жалоб её начальника, которому приходилось делать в три раза больше работы, убирая последствия операций одного горе-аврора с улиц Нью-Йорка. Томас ворчал, что он не чистильщик, а руководитель отдела по расследованию криминалистики магического сообщества Соединенных Штатов. Пиквери предлагала Томасу перевести мисс Голдштейн в другой отдел, но тот чуть ли не со стоном сообщал, что для этого нет никаких оснований. Грейвз довел президента до белого каления своей бескомпромиссностью, когда однажды она приказала ему взять Тину под своё начало, раз ему так нравится заступаться за следователя. На это Персиваль лишь в своей непередаваемой манере пожал широкими плечами, обтянутыми дорогой тканью модного пиджака, чуть склонил голову и ровным тоном сказал, что мисс Голдштейн, по-видимому, нравится каждый раз лезть на рожон, и что пока она сама не обратится к нему с просьбой, делать он ничего не намерен. Серафина долго скрежетала зубами, мысленно желая помощнику долгих лет жизни, но согласилась. Конечно, она могла просто приказать Тине перейти в другой отдел, тем самым сразу решив несколько проблем, а заодно и насолив своему неприступному заместителю, которому бы теперь пришлось лично отчитываться за провалы Голдштейн и контролировать её действия. Либо уволить её, чего мадам Пиквери не хотелось. Она решила подождать до следующего разбирательства, уверенная, что оно состоится в скором времени.

***

В прошлый раз, еще перед тем, как попасть под неизвестное проклятие светловолосого британца, Тина вылетела из кабинета президента, еле сдерживая слезы. Она едва дождалась усталого «идите» мадам Пиквери и тут же сорвалась с места, затылком ощущая изучающий взгляд космически-темных глаз главы аврората. В сегодняшней партии он почти с насмешкой в голосе подставил черную пешку под белого ферзя, сравнивая Тину с робким травоядным, которому от природы не дано совершать решительных действий, потому что всю жизнь им приходится опасаться хищников. В последний момент он прикрыл пешку ладьей, обвиняя босса Тины в неумении правильно распорядиться умениями Голдштейн, и советовал применить чуткость и наблюдательность аврора в слежке, а не в активных действиях. От «чуткой и наблюдательной» Тины, разумеется, не укрылись ни ироничные взгляды мистера Грейвза, ни усталый полувздох президента, ни медленно наливающаяся кровью шея Томаса, который вместо того, чтобы избавиться от Голдштейн, был вынужден терпеть нагоняй от самой верхушки. И теперь она спешила по коридорам огромного здания к выходу, чтобы аппарировать домой, сварить какао и спрятаться под одеялом, ожидая, пока в квартиру не впорхнет обеспокоенная Куинни и не начнет сеанс легилиментотерапии. Удобные ботинки без каблука смягчали её спешку, превращая позорное бегство в элегантное отступление ровно до тех пор, пока она инстинктивно не обернулась на повороте, пропуская момент столкновения себя с чем-то крепким и твердым. На долю секунды Тина потеряла ориентацию в пространстве, зажмурившись и отстраненно понимая, что сейчас она, наверное, упадет. Но этого не произошло, так как девушку выверенным движением придержали за плечи чьи-то сильные руки. — Я, пожалуй, погорячился, когда сделал акцент на ваших инстинктах самосохранения и похвалил отличную реакцию, — прозвучал спокойный низкий голос, в котором сейчас не было привычной бумажной сухости и отточенного формализма. — Можно уже открыть глаза. Хотя вы уже десять секунд, как мертвы, мисс Голдштейн. Тина, обреченно вздохнув и не давая себе права дернуться, вырываясь из цепкого захвата, встретилась взглядом с глазами напротив. Тоскливо оценила ситуацию и попыталась нарисовать в голове схему, как быстро исчезнуть из зоны поражения, но ничего не вышло. Вот и добегалась: теперь мистер Грейвз стоял так близко, что некуда было деться от ввинчивающихся в неё бездонных зрачков. Лицо этого статного мужчины с тронутыми сединой выбритыми висками можно было бы назвать выразительным, если бы его хоть изредка навещали эмоции. Этот человек повидал так много за свою рабочую карьеру, что, скорее всего, забыл, что чему-то можно удивляться или радоваться. По крайней мере, Тине казалось, что перед черными глазами куда чаще мелькали лица преступников, чем лица любящих людей, отчего взгляд у мистера Грейвза всегда был непроницаемым. Но не пустым: в темноте радужки светилась спокойная уверенность в своих силах. Ещё там были ум, власть и усталость — всё это как нельзя лучше характеризовало главу аврората магической Америки, чья должность накладывала на него немыслимые обязательства. Наверное, мистер Грейвз — тяжелый человек, нехотя подумала Порпентина, понимая, что непроизвольно затаила дыхание от созерцания мужественного лица с прямыми густыми бровями, резкими скулами и красиво очерченными тонкими губами. С ним, наверное, невероятно сложно, — продолжилась мысль в голове Тины, которая почему-то чувствовала себя в безопасности и медленно расплывалась от приятной безмятежности. Остальные размышления, терзавшие её уже много месяцев, как будто вылетели из системы нервных импульсов от неожиданного столкновения. Мужчина отпустил плечи сотрудницы, и это привело её чувство. Стоило чужому теплу перестать её поддерживать, как Тину с головой затопило напряжение, тут же принявшееся растягивать её изнутри в разные стороны так, что заболели ребра. Сердце опомнилось и сменило статус с «внезапной остановки» на «тахикардия». Ко всему прочему, щеки сковал стыд, ведь она убегала именно от мистера Грейвза, даже не поблагодарив его за то, что он в который раз спас её от проблем. Честно говоря, она предпочла бы, чтобы ей и вовсе никогда не приходилось благодарить его за это. — Простите, сэр, — выдавила она. — С…пасибо вам за… Грейвз в который раз выслушивал её путаные благодарности, перебивающиеся возмущением, которое вспыхивало на лице Голдштейн красными всполохами. Её живое лицо с тонкой белой кожей прекрасно отражало все эмоции своей обладательницы цветами в пределах теплой гаммы. Он видел, как ей невероятно трудно благодарить его. Но каждый раз она переступала через свою гордость, разрываясь между искренней благодарностью, недовольством собой и чувством беспомощности перед ним, ведь Персиваль помогал ей по непонятной прихоти, тем самым делая ей одолжение. А Тине не нравилось чувствовать себя обязанной, и каждый раз она произносила слово «спасибо», начиная с раздраженного «с», переходя в хлесткое «п», затем неуверенно тянущееся «а», снова «с», уже свистящее и хрупкое, потом заискивающее «и», робкое «б» и обезоруживающе невинное «о». Грейвз спасал её, чтобы после очередного допроса послушать её униженно-восхищенное «спасибо», увидеть затаившееся в её глазах недовольство и с легкой теплой дрожью где-то внутри окинуть взглядом терпкое упрямство на поджимающихся губах, которые только что выводили для него звуки благодарности. Ему было интересно, когда Голдштейн наконец сдастся и попросится к нему в отдел, потому что, по его мнению, ей там было самое место. Уж конечно не в конторе Томаса, у которого всегда не хватало мозговитых кадров для неожиданно сложных заданий, и поэтому он отправлял на них Тину, всегда её, ведь она справлялась с любой задачей. А наивная девочка, эта робкая лань с каре пушистых темных волос, усталостью в карих глазах и постоянным напряжением в тонкой фигуре, искренне считала себя неудачницей, в чьих руках любое дело становится катастрофой. Персиваль давно бы мог сказать ей об этом, но какой смысл? Ему нужна не пугливая, неуверенная в себе девица, ему нужен аврор Голдштейн, которая знает, что справится с любым делом. А этого можно добиться, только если девушка сама осознает, на что способна. В первый раз, когда он вступился за неё, это было словами на бумаге: Томас подал жалобу на аврора, по чьей вине был устроен переполох в не-магических тоннелях метро. Педантичный начальник департамента, привыкший не совершать необдуманных решений, ознакомился с ситуацией и изложил ответ доходчиво: аврор Голдштейн не совершила провинности, вся вина целиком на её осведомителе, который не был знаком с понятием «детонатор». Метро взлетело к дракловой матери, но аврор Голдштейн сумела предотвратить гибель одной трети находившихся там не-магов, так какие претензии? Трансфигурируя ответ в маленький поезд подземного следования, Грейвз как бы невзначай отложил личное дело Порпентины в ящик стола. И не ошибся: вечером его ждало увлекательное чтиво, страницы которого пестрели вырезками из статей о скандальных происшествиях. На каждом прикрепленном снимке виднелась тонкая фигурка в сером пальто. Кое-где даже крупным планом: тогда на лице девушки ясно читалась растерянность. То ли он слишком долго разглядывал черно-белые движущиеся фотографии, то ли воображение решило сыграть с Персивалем плохую шутку, но с тех пор Тина стала часто попадаться ему на глаза. Раньше он как-то не обращал внимания на окружающих, они сливались в сплошную серую массу за редким исключением. К тому же у него всегда было дел по горло, а тут сознание то и дело выхватывало из пространства знакомое лицо. И невольно он стал узнавать совершенно ненужные факты: в какую сторону Порпентина Голдштейн уходит с сестрой после работы, какой кофе пьет, как долго сидит за своим столом, кому улыбается тепло и отзывчиво, а кому… Впрочем, фальшивых улыбок Грейвз так и не заметил, мельком отмечая и этот факт. Постепенно он уверился в том, что чувствует себя как аврор, ведущий расследование и собирающий информацию о нужном объекте. Подсознание характеризовало кареглазую Тину, как подобный объект, и Персиваль, поправляя лацканы пиджака перед выходом из кабинета и бросая беглый взгляд в зеркало, списывал все на профессиональный кретинизм. Собранные за месяц данные позволяли с легкостью отбивать обвинения Томаса, выставляя Голдштейн в самом лучшем свете на каждом разбирательстве, но, кажется, очевидное для главного аврора, не являлось таковым для Порпентины. Всего за месяц Грейвз умудрился разглядеть в ней личность, особенно не прилагая для этого усилий. Он лишь окидывал тяжелым взглядом подчиненных в перерывах между совещаниями, допросами, бумажной работой и операциями, а цепкий ум, натренированный десятилетиями беспрестанной деятельности, успевал урвать несколько деталей, бережно прилаживая их к образу Тины. Тина. Больше всего ему нравилось смотреть на неё, когда она была занята расследованием. Тогда её лицо горело от восторга, а ажиотаж стихийной магией витал в воздухе. Лань превращалась в дикую кошку, напавшую на след. Наверное, если бы она увидела себя глазами Грейвза, то решила бы, что он тронулся умом. Прежде чем опомниться и подумать, куда может его привести это расследование, он принял решение: если Тина даст отпор обстоятельствам, начальству и, в первую очередь, ему, то он возьмет её в свой отдел. Пускай она сама поставит себя не ниже, чем на уровень высококлассного аврора. Разумеется, всё дело было только в чувстве справедливости и долге перед магической Америкой, ведь её спокойствие напрямую зависело от выбора кадров МАКУСА. — Скажите, Тина… Голдштейн обмерла на полуслове, потому что такого тона в голосе мистера Грейвза она ещё никогда не слышала. Мягкая «т», немного ироничная «и», как будто он издевается, но потом бережно и недолго тянет «н». Ну, а в конце глубокая до мурашек «а». Конечно, она всё это только представила, ведь её имя произносится всего лишь за секунду. — Вам ещё не надоело? Волшебница тут же опомнилась, посерела и вжала голову в плечи. Вопрос без ответа. — Не надоело что, сэр? — тихо спросила она. — Всё это, — Персиваль неопределенно обвел рукой выложенные светлой плиткой стены. — Каждый раз краснеть перед Пиквери, оправдываясь за свои правильные и своевременные действия, и смиренно ждать, когда мне надоест слушать про ваши промахи и я снова вас оправдаю, как будто у меня других дел нет? — окончание фразы показалось риторическим. Тина обомлела. Мистер Грейвз смотрел на неё с еле заметным интересом. Он её наблюдал. — Простите, сэр. — Вечно вы извиняетесь, Тина, — обвиняюще проронил Грейвз, — а толку? Вам так нравится каждый раз мяться передо мной, выдавливая благодарности, без которых прекрасно можно было бы обойтись? Девушка вспыхнула болезненным румянцем, пытаясь сжаться до точки, чтобы проскочить мимо главы департамента магического правопорядка и скрыться от его глаз, которых он от неё не отрывал. Это уже не было похоже на обычный разговор между начальником и подчиненной, скорее мужчина размазывал её по стенке, вытряхивая душу. Этот… мистер-я-вижу-вас-насквозь бил по самому больному, и Тина не понимала, куда ей от этого деться. Глотать недовольные комментарии босса в кабинете президента было гораздо лучше, чем вот так вплотную впитывать вкрадчивый, отдающийся вибрацией где-то под ребрами голос, который безнаказанно вливал ей прямо в голову неприятную правду. А правда была в том, что ей надоело. До безумия надоело, что её усилий не ценят. Она хотела стать лучшим аврором, чтобы в правильности её действий никто не смог усомниться. А главное, Тина имела достаточно мужества, чтобы признаться себе в этом, ей было невмоготу каждый раз представать перед глазами мужчины напротив жалкой неудачницей, которую постоянно нужно опекать. Вот если бы она идеально справилась хотя бы с одним заданием… Тогда Тина смогла бы посмотреть ему в глаза не с придушено-виноватым выражением, а совсем иначе. Триумф и чувство победы так сладко представлялись девушке в её мечтах. Вот она гордо и смело смотрит в его серьезное лицо. Проходит минута, две, десять, и что-то меняется, его холодный взгляд теплеет от восхищения. Мистер Грейвз улыбается ей. Грейвз что-то говорил, а она уже не слушала, паря где-то далеко с отстраненным видом. Глава аврората запнулся на полуслове, поняв, что его нагло игнорируют, и слегка приподнял брови. — Мисс Голдштейн? — Да? — опомнилась Тина, моргая и переносясь в реальность, в которой мистер Грейвз улыбаться ей не собирался. — Я сказал, что если вы захотите работать в другом отделе, вам придется просить об этом меня лично, — снисхождение в его голосе можно было мерить галлонами. — С чего бы это… сэр, — вырвалось у волшебницы, которая тут же попыталась смягчить дерзость, прикусив нижнюю губу. Мистер Грейвз смерил её взглядом (ну сколько можно! — взбунтовалась Тина) и продолжил капать ядом: — Ну, судя по вашим ужасающим успехам на поприще аврора, никто в здравом уме не возьмет вас под свою ответственность. А это значит… — он выдержал паузу, — прошение ко мне на стол. Я буду ждать. Голдштейн зашлась возмущением, гневно глядя прямо в глаза начальнику департамента магического правопорядка. Робость как-то сама собой улетучилось, да и кто их сейчас видел? — Дракла с два! — выпалила она, и, побледнев, сорвалась с места, пока её не уволили прямо в коридоре. Она не видела, как тонкие губы Персиваля Грейвза сложились в усмешке.

***

Легко можно понять, с какой старательностью Тина вгрызлась в новое (и последнее, как считал Томас) Задание, как осторожно подступалась к нему со всех сторон, терпя сочувственные, а иногда насмешливые взгляды коллег, которым было известно, что она уже давно должна была доложить о результате. Но Тина считала по-другому. Ей нужно было тщательно проверить все данные об этом торговце проклятиями, и она потратила две лишних недели на то, чтобы не ошибиться в решающий момент. Постоянная слежка за неизвестным британцем, который то и дело пытался скрыться под другой личиной, измотала её, под глазами залегли тени, но оно того стоило. Голдштейн раскопала всё, что можно было нарыть на подозреваемого, благо, у него без оборотного зелья была очень приметная внешность. Тонкие черты его лица и натолкнули аврора на одну мысль, и, охваченная восторгом, она принялась проверять свою теорию, все больше распаляясь. Она не замечала ничего вокруг, в том числе внимательных взглядов, которыми её одаривали черные глаза начальника аврората, который был вынужден часто проходить мимо её рабочего места. Честно говоря, Персиваль просто не мог отказать себе в этом. Привычка следить за Голдштейн, чтобы знать, когда её в очередной раз придется вытаскивать из передряги, въелась в сознание. Тина, сбросившая пиджак из плотной ткани, в одной тонкой блузке с закатанными рукавами, была погружена в расследование, и вид её профиля, темных прядей, то и дело попадавших на глаза, почему-то был ему небезразличен. Порой Грейвз сидел за своим собственным столом, приложив сложенные пикой пальцы к губам, и размышлял, как долго это будет продолжаться. Папка личного дела Голдштейн давно была возвращена в архив, и так же давно из неё были изъяты несколько фотографий. И этот нелепый блеск в глазах, который Персиваль теперь иногда замечал в своем отражении. А после того, как однажды ему приснилась Тина, которая вальсировала под снежинками в своем сером пальто и звонко смеялась, он решил, что сходит с ума. И это было возмутительно: за столько лет службы его выдержка капитулировала от взгляда на темноволосую волшебницу магического Конгресса. Рассказать об этом он никому не мог, да и кто бы поверил в то, что у педантичного, язвительного и бессердечного главного помощника президента МАКУСА есть маленькая слабость? Да Грейвз и сам себе не верил, изумленно качая головой с несколькими седыми прядями. Такими их сделал не возраст, а вид его деятельности. Не то чтобы он беспокоился за самочувствие аврора Голдштейн, но каждый раз, когда он её видел, у неё в руках была кружка с кофе — и ничего больше. К счастью, её младшая сестра исправно выговаривала Тине за её беспечное отношение к своему здоровью и снабжала обедами, буквально впихивая их в руки старшей Голдштейн, которая рассеянно благодарила златокудрую фею и утыкалась в бумаги. Куинни горестно вздыхала, проглядывая в голове сестры цепочки из концепций и найденных улик, за которыми было не разглядеть воспоминаний о высокой фигуре, облаченной в строгий костюм, и о мрачнеющих день ото дня глазах начальника аврората. И вот, спустя две недели после начала подготовки, Тина была готова арестовать подозреваемого. Она продумала всё до последней мелочи: встреча, разговор, арест, доставка задержанного в аврорат, предоставляемые улики и факты, необходимые на допросе. Дальше в её мыслях разворачивался уже совершенно другой план, в котором мистер Грейвз публично признает её отличным аврором и сам просит перейти под его начало. Главное было не сомневаться в своем рассудке, красочно расписывающем сцену признания. Тина давила глупую ухмылку, когда мистер Грейвз представлялся ей вставшим на одно колено и прижавшим руку к сердцу. Куинни с детства говорила, что фантазии сестры её иногда пугают.

***

В темном пабе было немного душно, но Тина очень нехотя сняла пальто, шевеля озябшими пальцами. Всё из-за платья: оно было воздушным, струящимся и непозволительно открытым; парижская мода во главе с не-магом, но настоящим волшебником Полем Пуаре окончательно свела местных кутюрье с ума. Кокетка Куинни купила это платье для сестры на день рождения, но с тех пор она его так ни разу и не надела. А куда — на работу? Сегодня же ей нужно было выглядеть обворожительно, чтобы мастер проклятий не устоял и открыл перед ней свое настоящее лицо. Ведь даже чопорным британцам аристократских кровей свойственно желание нравиться девушкам. Всё шло по плану: девушка присела за столик со скучающим видом, заказала коктейль, украдкой подмешав в него зелье, абсорбирующее алкоголь, и принялась ждать, уже зная, что уловка сработала. Неприметный и неказистый низкорослый мужчина с щеточкой усов во все глаза пялился на неё, явно желая подойти, но не двигаясь с места. Давай, — думала Тина, — принимай антидот и подкатывай к красивой и одинокой, иначе это сделает кто-то другой. Ей становилось жарко от взглядов, которыми её одаривали присутствующие мужчины, но пока что никто из них не решился познакомиться. Дам было — всего ничего; заведение было не самым популярным. Низкорослый скрылся из поля зрения, и на свободное место перед Голдштейн приземлился симпатичный юноша с короткими светлыми волосами и озорной улыбкой, от которой на его лице появились ямочки. Впрочем, ямочками аврор его перещеголяла, так как смущенно улыбнулась в ответ. — Не занято? — на всякий случай спросил он. — Нет, что вы, мистер?.. — Грейвз. Но можно просто Парис. Тина чуть не поперхнулась, скрыв замешательство, пока парень присаживался. Дракла с два ты мистер Грейвз, — тут же подумала она, напуская на лицо крайнюю степень заинтересованности. — Я была бы рада, если бы вы присоединились ко мне, — кивнула она. — Хочется отвлечься после работы. — Напряженный день? — он лукаво усмехнулся. — А какие они ещё бывают в аврорате, — подхватила Тина. Его улыбка чуть померкла, и Парис Грейвз всмотрелся в лицо собеседницы внимательнее. — А я вас знаю, — внезапно сказал он. — Ну да, конечно, вы Тина Голдштейн, верно? Из МАКУСА. Девушка застонала. — Ну не надо, не надо, — махнула она рукой. — Знаю, что про меня пишут, но ради Мерлина… — Никаких газет, — понимающе кивнул торговец, снова расплываясь в улыбке, но его светлые глаза смотрели настороженно. — Неприятности мне не нужны, Тина. Та усмехнулась. Не нужны, но будут, мистер. Видимо, уставший вид Тины, её наполовину выпитый коктейль и желание познакомиться пересилили подозрительность британца-будущего заключенного. — В платье вас не узнать, — он заказал выпивку. — Я не на работе в кои-то веки, — покривила душой Голдштейн. — Иногда хочется почувствовать себя женщиной, а не гончей. А вы не похожи на американца. — Вы точно не на работе? — усмехнулся молодой человек. Они разговорились. Волшебница не ожидала, что Парис окажется таким интересным и располагающим к себе собеседником, словно он не был тем, кто издевался над не-магом несколько недель назад. Он признался, что сам из Лондона и что американские авроры гораздо оперативнее их британских коллег. Рассказывал он и про Хогвартс, Тина упомянула свою школу и сестру, а Парис рассказал про брата, с которым у него очень плохие отношения, отчего и переехал. Насколько знала Тина, это было почти правдой, и почему-то ей было от этого приятно. Она, сама того не заметив, рассказала про свои неудачи на работе. Когда же она спросила парня, чем он зарабатывает на жизнь, тот шутливо заметил, что если бы она знала, то ей пришлось бы арестовать его. Уверенность Тины дала трещину. Лже-Грейвз не был похож на преступника даже больше, чем она предполагала, а его обезоруживающая искренность была свидетельством того, что она ему действительно понравилась. Хуже того, Парис был по-юношески веселым и обаятельным, и Тина действительно прониклась к нему симпатией. Но отступать она была не намерена. — Тина, — он давно перешел на «ты», не чета настоящему мистеру Грейвзу. — А как человек, постоянно дающий характеристики, что бы ты могла обо мне сказать? Какой я? — Симпатичный, — окинула его взглядом Голдштейн, и парень шутливо приосанился. — Но фамилия тебе не идет. Я знаю одного мистера Грейвза, вы совсем не похожи. — Да? А какой он? — Ну он... — замялась она. «Идеальный?» —Темноволосый, темноглазый, в пиджаке… Взгляд пробирает до костей, — доверчиво поделилась Тина. — Обычно смотрит на тебя, как на пустое место, если только… Парис хмыкнул. — Если только что? — Не влезть в неприятности. — Ладно, тогда… — он задумался. — Какая бы фамилия мне подошла, по-твоему? Аврор сделала вид, что задумалась. — Что-то мягкое, — изрекла она, глядя, как плещется веселье в светлых глазах. — Начинается на «м», это точно. С каждой новой буквой веселье в глазах мастера проклятий таяло, и под конец исчезло совсем, оставив там огорчение и жесткость. — Мистер Малфой, статья четыре об использовании магии на не-маге. Кроме того, ты торговал проклятьями, что в нашей стране, как и в любой другой, запрещено и карается по закону, — невероятно, но Тина испытывала сожаление. Парис Малфой со вздохом откинулся на спинку стула, отбрасывая светлые пряди со лба. — Обидно, — поделился он, глядя Голдштейн в глаза. Та моргнула. — Я ведь тебе поверил. Да и вообще неплохо посидели, да? Тина согласно кивнула, слегка улыбнувшись. — Только вот на смертную казнь я не хочу, — поморщился британец. — Может, ну его, Тина? — Тебя отправят в Лондон, а там разбираться будет ваше министерство, — развела она руками. — Мне очень жаль, но ты напал на не-мага. Зачем? — Зачем? — переспросил Малфой. — Может, потому что они постоянно портят мне жизнь? Тот мужчина был тем ещё уродом, уж поверь, — сердито выплюнул он. — Если я в чем-то и согласен с братом, то в том, что магглы не имеют права задираться на волшебников. От них сплошные беды! Они портят все, до чего дотрагиваются! — он закипел. Тина сжала в кулаке палочку, но Парис уже успокоился. — А в Лондон я не вернусь. Мать выгнала меня из дома за «занятия, недостойные молодого лорда». Наша семья… очень чистокровная и очень консервативная. Я даже рад, что теперь свободен. Только Абраксаса жалко, она ему все мозги промыла, — парень беседовал со своими руками. — Я неплохо тут живу, Тина, — поднял он глаза. — Проклятия даются мне лучше всего, я постоянно придумываю что-то новое и не считаю это преступлением. Это своего рода искусство, ты не находишь? Голдштейн проклинала себя за то, что сочувствовала этому юноше. Парис внезапно наклонился к ней очень близко, и рука Тины инстинктивно дернулась. — Слушай, а тот мистер Грейвз, — шепнул он ей на ухо, — у него так волосы назад зализаны, а виски седые и выбритые? — Да, а что? — тоже шепнула Тина. — Он стоит около входа и смотрит на нас так, как будто я уже не жилец. Голдштейн гулко сглотнула, судорожно поправляя вырез платья. Обернуться — значит сдать операцию. Хороша же она: вместо того, чтобы задержать преступника и уже доставить его в аврорат, пьет с ним коктейли и мило беседует. Это всё часть операции, — напомнила она себе, но сердце уже малодушно нырнуло куда-то в живот. — Похоже, я отсюда уже не выйду просто так, — недовольно протянул Малфой, усмехаясь. — Опасная ты женщина, Тина Голдштейн. Но было приятно познакомиться. — Взаимно, — слегка улыбнулась ему бледная девушка. — А теперь предлагаю показать мистеру Грейвзу, кто тут лучший аврор, — его глаза сверкнули, и через мгновение в воздухе замелькали заклятия. Никто не успел понять, что происходит, посетителей поглотила паника, а Голдштейн одним прицельным выстрелом отправила Париса прямо в окно, устремляясь за ним на снежную улицу, чтобы не дать уйти. Ей почудились приказы знакомого голоса, но цель была прямо перед ней, отвлекаться было нельзя. Антиаппарационный барьер она установила заранее. Светлые волосы Париса растрепались, на щеке алел порез. Он словно летал в бою, выделывая палочкой такие пассы, что половине сотрудников аврората и не снились. Тина была лучше, чем эта половина, но и ей приходилось нелегко, ведь несостоявшийся лорд Малфой пускал в ход заклинания собственного сочинения. — Надеюсь, у тебя все будет хорошо! — выкрикнул он, запуская в воздух отвлекающие желтые шарики, которые стали бомбардировать то место, на котором секунду назад стояла Голдштейн. — Ты, — вспышка, — мне, — вспышка, — понравилась! Тина ответила ему отвлекающим же маневром, и пока он отбивался от серии боевых заклинаний, за его спиной вязалась поблескивающая сеть. Девушка пропустила всего мгновение, но этого было достаточно, чтобы в неё прилетела фиолетовая молния. Однако сеть была готова, и Парис оказался под ней. Вокруг вдруг стало шумно, и Голдштейн поняла, что это сотрудники МАКУСА под предводительством Персиваля Грейвза ведут зачистку. Малфой помахал ей на прощание, прежде чем его схватили и обездвижили. Разгоряченная в пылу сражения Тина только сейчас заметила, что всё ещё в платье, которое местами порвалось. Коварный холод обрушился на неё внезапно, заставляя дрожать всем телом. Нужно было забрать пальто и скорее вернуться домой. — Аврор Голдштейн, — как гром посреди ясного неба раздался низкий голос, и волшебница увидела, что ей протягивают пальто, которое она, не задумываясь, тут же надела. Было сложно сказать, что написано на лице мистера Грейвза в эту секунду, потому что девушка боялась на него посмотреть. — Тина, вы в порядке? Вас поразило заклинание, — в его голосе ей почудилось беспокойство. В порядке, — хотела ответить Тина, но не смогла выдавить ни слова, потому что перед глазами внезапно запрыгали разноцветные круги. — Нет, — услышала она свой голос, как сквозь вату и попыталась идти. — Тина! — рявкнул Грейвз где-то сзади. Ноги подвели, и Голдштейн покачнулась. От падения её спасли, как было уже однажды, сильные руки. Тепло обожгло даже сквозь подкладку пальто, и Тина запрокинула голову, встречаясь с яростным взглядом начальника. — В госпиталь, — сухо приказал он, отводя взгляд, но не торопясь отпускать девушку. Он просто стоял за её спиной, почти обнимая. — Я справилась с заданием, — шально улыбнулась Голдштейн, как будто вмиг опьянела. Кажется, проклятие Малфоя что-то сделало с её сознанием. — Сэр, — запоздало добавила она. — Вы вели себя крайне безрассудно, — отрезал Грейвз, нехотя косясь на её улыбку. — Но я справилась, — упрямо повторила Тина, поджав губы. — И вы видели, как я сражалась. И я была чертовски хороша в этом неудобном полупрозрачном платье! Девушка поняла, что не собиралась этого говорить. Что-то чужое выталкивало эти мысли на поверхность. Персиваль уставился на неё с удивлением, а потом развернул к себе. — Что ты сказала? — Я сказала, — Тина прикусила язык, потому что готова была повторить все слово в слово. Мистер Грейвз, похоже, даже не заметил, что обратился к ней на «ты». Он нависал над ней, держа за плечи, с напором вдавливая в неё свой взгляд. От хищного выражения на его лице девушка испытывала непонятное тянущее чувство, заставляющее щеки медленно краснеть. — Вам надо в госпиталь, — кажется, мужчина очнулся от наваждения и слегка отступил. — На вас проклятье, оно не вредит здоровью, но лучше избавиться от него, как можно скорее. — У вас глаза бездонные, вы знали? — подняла брови Тина, с ужасом пытаясь поймать слова, рвавшиеся с языка. Грейвз от такого заявления на секунду онемел. — Простите, — выдохнула Голдштейн и тут же аппарировала, оставляя начальнику аврората на прощание громкий хлопок, легкий запах и видение бледного лица, застывшего от потрясения.