Птица в янтаре

Для стремительного взлета по карьерной лестнице мисс Куини Голдштейн не хватало исключительно стервозности. Внутреннее благородство, увы, не позволяло шантажировать коллег без особой на то необходимости. Весь отдел для получения прав на использование волшебной палочки был в курсе, что бескомпромиссный и дотошный мистер Абернети благоговел перед своей очаровательной секретаршей, буквально таял от ее мимолетного взгляда, как лед под июльским солнцем. Это было нежное, трепетное и сугубо платоническое чувство, и именно оно с одной стороны облегчало Куини суровые трудовые будни, а с другой – не позволяло аккуратно выжить этого невыносимого идиота с поста главы отдела куда-нибудь в Нью-Джерси. Нехорошо получилось бы. Совесть решительно протестовала. Как шеф Абернети был придирчив, как собеседник – скучен, и мысли в его голове кружили совершенно такие же – скучные и бесцветные, мелкие и плоские. Из-за своего дара Куинни порой вовсе не обращала внимания на внешний облик: внутренний мир самых невзрачных с виду людей иной раз изумлял глубиной и яркостью, а за самой привлекательной оболочкой частенько обнаруживалось весьма скромное содержимое. Но мистер Абернети был омерзительно тусклой личностью с зауряднейшей внешностью, и полюбить его оказалось решительно не за что. В эту прямоугольную голову с оттопыренными ушами и непропорционально крупным носом никогда бы не забрело понимание, что консервы не способны радовать людей, а вот ароматная свежая сдоба – даже очень. Обедая с ним в кафе на первом этаже универмага Macy's на Тридцать четвертой улице, мисс Голдштейн изо всех сил старалась провожать секундную стрелку настенных часов не слишком тоскливым взглядом. – Давно хотел сказать вам, Куини… – решительно начал мистер Абернети, но на середине фразы вдруг стушевался, в миллионный раз поправил чрезмерно тугой узел галстука и продолжил уже на два тона тише: - Точнее, попросить. – Да, мистер Абернети. Он собирался похвалить ее платье. Все платья, на самом деле. И все туфли, и ее изящные лодыжки, и ее улыбку, которая могла скрасить любой день, даже на редкость паршивый, и ее умение ладить с окружающими, и тот грациозный жест, которым она отводила выбившуюся из прически прядь волос, и… Но, конечно же, вслух прозвучало совершенно другое. – Дело в том, что… Могли бы вы добавлять в мой кофе на пол-ложки сахара меньше? Вы сейчас кладете две, а это совершенно недопустимо. Одну ложку и еще половину. Или одну ложку с горкой. Да, так, пожалуй, будет правильно. Мне необходимо следить за этим. За количеством сахара в кофе, я имею в виду. – Конечно, мистер Абернети. – И еще, может быть, немного корицы... Вы… вы любите корицу, Куини? Треть чашки спустя в компании шефа Куини уже слегка ненавидела собственную жизнь. Мысленно она не раз и не два прокляла тот день и час, когда впервые не отклонила предложение пообедать. Не следовало нарушать традицию, Абернети успел так привыкнуть к ее отказам, что был по-настоящему шокирован, услышав в ответ «я не против». Досталось и Тине, которая, конечно, хотела, как лучше, – Тина всегда хотела, как лучше, – и поэтому посоветовала младшей сестре «немного развеяться в приятной компании». Тоже не вслух – просто подумала. Так же, как Абернети мялась, мучительно подбирая слова: ведь роль наперсницы в делах сердечных была для нее чудовищно непривычной. Прежде Куини как-то замечательно справлялась своими силами, – а тут вдруг все перевернулось с ног на голову. Сама Тина, между тем, успела накрепко увязнуть в работе, и вытащить ее оттуда у Куини шансов не было – это она уже знала. Исцеление душевных ран проходило ни шатко, ни валко. – Конечно, мистер Абернети, – совершенно не вслушиваясь в сбивчивое бормотание начальника, отозвалась Куини. Некстати вспомнилось имбирно-коричное печенье в форме двухвостой гром-птицы, буквально таявшее на языке. И как пухлая рука Якоба Ковальски, передавая сверток, едва ощутимо коснулась ее пальцев, затянутых в тонкую перчатку. У Якоба были очень широкие и теплые ладони, сухие и приятно румяные. Когда вялая липкая кисть мистера Абернети потянулась к ней через столик, Куини с трудом заставила себя не двигаться с места. – Вы очень ценный работник, мисс Голдштейн. Это, наверное, был его абсолютный предел. Улыбка Куини, и без того заметно натянутая, стала совсем неестественной. Она уже мысленно перебирала поводы для немедленного отступления – большая часть предсказуемо начиналась со слов «Тинни просила…» – когда негромкий дребезжащий звук, раздавшийся откуда-то снизу и сбоку, прервал этот лихорадочный поиск. Куини недоуменно приподняла брови. Изящные солонка и перечница на латунной подставке мелко подрагивали, сталкиваясь гранеными боками. Куини успела положить ладонь на столешницу, ощутив постепенно нараставшую вибрацию, прежде чем панорамное окно слева брызнуло осколками, осыпая их с мистером Абернети острым стеклянным крошевом.

***

Общение с гоблинами, даже кратковременное и строго по инструкции, почему-то всегда приносило Тине сплошные неприятности. Различались только масштабы: от сверлящей виски головной боли до смертельной опасности. – Хорошо, – произнесла она, почти физически ощущая, как шипят, испаряясь, остатки ее терпения. – Под мою личную ответственность – так сойдет? Инвентарный номер «бета-три-пять…» – Вы посылали запрос? – Они же лежат у вас тут неразобранными целую вечность! – раздраженно притопнув ногой и возведя глаза к потолку, простонала мисс Голдштейн. – Эти вещи нужны мне сейчас, а не в следующем тысячелетии. Расследование курирует сам глава департамента. Разве вам не понятно, что это вопрос жизни и смерти? – Какого департамента? – Магических игр и спорта! – отзвук ее восклицания потонул где-то в дальнем конце прямого широкого коридора, но не произвел на собеседника ровным счетом никакого впечатления. – Мистер Грейвз, конечно же. И он отправил меня сюда еще в обед, а сейчас уже почти вечер, и я теряю тут с вами… – А у вас есть официальное разрешение за подписью главы департамента? С минуту Тина молча смотрела на хранителя сверху вниз, пылая щеками и гневно раздувая ноздри, а после решительно потянулась за палочкой. Пожилой, слегка полноватый гоблин в ответ неодобрительно насупился, продолжая, тем не менее, флегматично барабанить пальцами по стойке. Его длинный слегка изогнутый нос на мгновение коснулся верхней губы. – Нет. Но все настолько плохо, что если я сейчас вас сглажу, мне ничего не будет. Почти сорок минут спустя – маленький ушастый мерзавец нарочно заполнял квитанцию максимально долго – мисс Голдштейн, наконец, получила на руки немногочисленные личные вещи Криденса Бэрбоуна. И обещание непременно доложить о ее самоуправстве куда следует, ведь отдельной порции всеобщей любви гоблины заслуживали именно за свою мстительность. Шуршащий бумажный сверток был маленьким и легким. Дверь в кабинет мистера Грейвза почему-то оказалась заперта, но Тина ни секунды не сомневалась, что здания МАКУСА шеф не покидал – за последнюю неделю он, кажется, вовсе дома не был. Частенько его вызывала к себе Президент. Иногда являлась сама, и в этом случае обсуждение также проходило за закрытыми дверями и Пологом безмолвия. Не то чтобы мистер Грейвз не доверял своим сотрудникам. Наверное, просто не хотел подвергать их лишнему искушению. Тина, например, запросто могла искуситься. Из лучших побуждений, конечно. Вдохновленная примером руководства, мисс Голдштейн тоже рвалась дневать и ночевать на службе – и тогда ее отправляли домой в приказном порядке, под угрозой выговора и перевода обратно к Абернети. Вечно вы, Тина, там, где вам не рады. Вернувшись к своему столу, разогнав по углам две сцепившиеся служебные записки и широким жестом сдвинув на край незаконченный черновик рапорта, она избавилась от бечевки и осторожно развернула крафт-бумагу. Все, что за неполные восемнадцать успел нажить Криденс Бэрбоун, могло бы уместиться в коробку для обуви. И еще бы место осталось. Повертев в пальцах металлическую пряжку ремня – самого ремня в пакете не было, словно он рассыпался в пыль от магии обскури, – Тина испытала смутное чувство тоски и горечи. Ни безделушек, ни памятных подарков. Зато был томик Библии и грубо вырезанный из дерева нательный крестик, который Криденс почему-то не носил – даже удивительно, что мать не заставила. Расческа с частыми зубьями, маленький пустой блокнот без обложки. И настольные часы-будильник, замершие на половине восьмого. Спальная комната под крышей, которую Криденс занимал в резиденции «Вторых салемцев», пострадала от буйства обскура значительно меньше, чем холл на первом этаже. Почти все предметы, которые Тина теперь осматривала, обнаружили под кроватью: других мест для хранения у детей Мэри Лу попросту не было. Чем содержимое свертка могло заинтересовать мистера Грейвза, оставалось только догадываться. Тина видела лишь еще одно следствие материнской тирании – и ничего более. Но, может, именно поэтому мистер Грейвз был ее начальником, а не наоборот, – он умел делать нестандартные выводы. Задумавшись о тяжелых временах, наступивших для магического сообщества Северной Америки почти два столетия назад, Тина хмурилась, теребила прядь волос и нервно барабанила пальцами по столешнице. И совершенно игнорировала тот факт, что одна из служебных записок, самая агрессивная, сложившаяся в маленькую дикую кошку, принадлежала как раз мистеру Грейвзу и дожидалась ее внимания уже более получаса.