Птица в янтаре

Защита на особняке Грейвза по умолчанию была настроена таким образом, что все нежеланные гости, обладавшие достаточной смекалкой для проникновения внутрь, автоматически превращались в гостей очень и очень желанных: выбраться наружу без одобрения хозяина они уже не могли. Латунная дверная ручка, совершенно обыкновенная в хватке Грейвза, становилась цветным рисунком на створке; вместо уютной викторианской улочки появлялась глухая краснокирпичная стена, на которую не действовало ни одно из известных Ньюту заклинаний; а высокое прямоугольное окно с тюлевыми занавесками вовсе обращалось плакатом. Стремление переделать свой дом в огромный капкан почему-то выглядело очень по-грейвзовски. Не успев вовремя опомниться, Скамандер оказался его случайным пленником, без возможности даже доползти до своего чемодана, который по-прежнему находился в здании МАКУСА под присмотром Тины. В голове странно шумело, трещало, как старый патефон. Мысли то наваливались все разом, вызывая ломоту в висках, то разом же исчезали, оставляя Ньюта в полной растерянности. Губы жгло, а плечам и спине было холодно; боль в колене постепенно отошла на второй план, а на передний вдруг вылезло осознание собственной глупости. Нелепости. Несуразности. Пытаясь согреться, Ньют обхватил себя руками, плотно прижав пальцы к ребрам, и сердце так отчаянно и быстро билось прямо в ладони, словно хотело вырваться наружу. А Грейвз, тем временем, отмахнувшись от настойчивого домовика, за считанные мгновения привел одежду в порядок, хлопнул входной дверью и аппарировал, кажется, прямо с крыльца. Ловушка захлопнулась. — Может быть, господин изволит пройти в столовую? — меланхолично поинтересовался домовик, окинув Ньюта внимательным взглядом с головы до ног. — Похоже, господин был еще маленьким мальчиком, когда в последний раз видел еду. В его выпуклых лавандовых глазах читалось очень знакомое неодобрение. А за следующие полтора часа Скамандеру пришлось увидеть и столовую, и гостиную, и мазь от суставов, и обед из пяти блюд на две персоны, который дворецкий очень старался запихнуть в одного Ньюта, и суровую эльфийку-кухарку Мерси, которая, видимо, и была тем самым вторым домовиком, «постоянно несущим всякую чушь», потому как, увидев его, она мрачно покачала вислоухой головой и проворчала себе под нос что-то вроде «молодому хозяину срочно пора жениться». Словом, особняк Персиваля Грейвза со всем содержимым, одушевленным и нет, прямо с порога пытался донести до Ньюта, насколько ему здесь не рады, но при этом не отпускал: колко язвил и обхаживал как самого дорогого родственника. Когда Скамандер, наконец, вернулся в холл, его пальто парило в воздухе, и четыре одежные щетки кружились рядом, пытаясь подарить потертому шерстяному сукну вторую молодость. Ньют нашел бы это милым, если бы не тревожился так за судьбу чемодана. Он успел проиграть перед мысленным взором множество неприятных сценариев. Тина не позволила бы навредить животным, но близилось время кормежки — утренней для обитателей чемоданного заповедника и вечерне-ночной для Ньюта. — В каком часу мистер Грейвз обычно возвращается? — Никаких «обычно», сэр, — сцепив худые руки в замок за спиной, дворецкий приосанился, коротко дернул плечами.— Возможно, к полуночи, возможно, утром. Возможно, через пять минут, но я бы на это не ставил. У него была уникальная для домашнего эльфа манера речи, Ньют никогда прежде не слышал подобного и теперь не мог привыкнуть — слишком человеческая. Ни один из известных ему домовиков не говорил о себе в первом лице. И не имел чувства юмора. Скамандеру, впрочем, было далеко не до смеха. Снова устроившись на узкой серой тахте, он внутренне метался между «послать патронуса в МАКУСА» и «разнести Бомбарда Максима половину первого этажа» . Живое воображение в красках рисовало ему Грейвза, с пренебрежением отгонявшего прочь серебристого бассет-хаунда — главный мракоборец Америки терпеть не мог животных, это Ньют понял давно и теперь не тешил себя ложными надеждами. Плевать Грейвз хотел на его питомцев, его тревоги и на какой-то там режим кормления. Без четверти шесть — то есть, более чем за пять часов до критического срока — в самый разгар мысленного спора, входная дверь беззвучно отворилась. Грейвз молча прошел в комнату, аккуратно поставил на пол чемодан, потянулся к набедренному креплению за волшебной палочкой — и выражение лица при этом имел такое, что Ньют моментально осознал свою вину и раскаялся. Во всем и сразу. Парадоксально, но факт: просидев почти полдня в четырех стенах, он, очевидно, снова умудрился сделать что-то не так. Слегка оттянув вперед ворот пальто, Грейвз медленно поднес палочку к сердцу, и из внутреннего кармана тут же показалась знакомая Ньюту трехногая лечурка. — Пикетт! Что ты… Что вы с ним… Странное дело, повиснув на волшебной палочке Грейвза, Пикетт не выглядел ни испуганным, ни возмущенным, ни хоть сколько-нибудь страдающим — улыбался и раскачивался взад-вперед, как ребенок на брусьях. — Будьте так любезны, мистер Скамандер, — зловещим полушепотом начал Грейвз, — объяснить мне, почему сегодня я нашел это на своем рабочем столе. На обрывках рапорта старшего мракоборца Фергюсона, — спрыгнув на подставленную ладонь, Пикетт сразу же начал карабкаться выше и, устроившись, наконец, у Ньюта на плече, радостно помахал оттуда «новому другу». — Справедливости ради, должен заметить, что Фергюсон — старый кретин, а от его рапорта и прежде было мало проку, но важен сам факт. — Да. Да, я понимаю, — сбивчиво произнес Ньют, хотя уже совершенно точно ничего не понимал. — Приношу вам свои извинения. Он, должно быть, искал меня и слегка… Заблудился. — На моем рабочем столе? — Ну, ничего подобного не произошло бы, если бы вы не заперли меня в своем доме. И они застыли друг против друга в тяжелой, напряженной тишине. Опять. Наверное, даже Пикетт чувствовал, как постепенно накаляется атмосфера в помещении: взяв короткий разбег, он перепрыгнул на вешалку для шляп (которые Грейвз не носил в принципе), съехал вниз по висевшему на крючке пальто и стремительно скрылся где-то в гостиной. Никто не попытался его остановить. Наверное, он тоже был в полной растерянности и недоумевал, с чего это у Ньюта вдруг участилось дыхание, и начало так суматошно стучать сердце: из всех чувств, свойственных межличностным отношениям, Пикетт мог испытывать только привязанность — лечурки испокон веку размножались почкованием и горя не знали. Ньют шагнул вперед, и на этом его храбрость иссякла. Грейвз смотрел не моргая, скользнул взглядом до беззащитного горла, медленно, как в полусне, вернул волшебную палочку в крепление. — Снова экспериментируете, мистер Скамандер? — чуть хрипло спросил он, явно не собираясь отступать. — Нет, — честно, как на духу, признался Ньют. — Просто хотел, чтобы вы замолчали. И Грейвз поцеловал его. Сократил и без того невеликое расстояние до нуля, огладил ладонями поясницу, уверенно провел языком по кромке зубов, отстранился на мгновение и прижался снова. Кидался на Ньюта, как на злейшего врага, с безрассудной, неистовой яростью, а потом чертил по его лицу подушечками пальцев причудливую вязь рун, касаясь так бережно, так нежно, как никто не касался — разве что только в детстве. Пытался задеть и словом, и взглядом, высмеивая все, абсолютно все, каждый шаг и каждую мысль, а потом уступал, утешал как умел — аргументами. И целовал теперь голодно, почти отчаянно, словно не просто хотел, а нуждался. Ньют пытался понять его и терпел неудачу за неудачей. В Грейвзе причудливо сочетались многие качества, которые Скамандер совершенно не переносил в людях, и почти все качества, которые он же считал достойными. Как он жил, чем дышал, как договаривался сам с собой — как настолько противоречивый человек вообще мог существовать и ходить по земле, не распадаясь на части? С людьми у Ньюта всегда плохо получалось, даже если он очень старался. Особенно если он очень старался. В присутствии тех, кто был ему симпатичен, Скамандер становился настолько неловким, что раздражал окружающих даже больше обычного. Да и самого себя начинал раздражать. Грейвз изначально не был ему симпатичен, а теперь, когда, кажется, стал, стараться было поздно. Все худшие стороны характера Ньюта себя уже проявили. — И бриться вы не умеете тоже, — отстраненно резюмировал Грейвз, согревая дыханием угол его нижней челюсти. — И рубашка… Ну вот зачем вы опять в этой треклятой рубашке, неужто она у вас в самом деле одна? Рубашек у магозоолога в самом деле было две, но вторая наверняка понравилась бы Грейвзу еще меньше. Когда чужие горячие губы прижались к шее, у Ньюта чудом не подогнулись колени — на контрасте с отросшей за день короткой щетиной, царапавшей кожу, ощущение было особенно потрясающим. Его крайне своевременно притиснули лопатками к стене; чужие восхитительные пальцы аккуратно расстегнули две нижних пуговицы рубашки, бегло прошлись по животу, спустились к паху, сжали через ткань штанов, вырвав у Скамандера полузадушенный стон. — В одном вы правы, — положив одну ладонь ему на затылок, Грейвз несильно потянул за волосы, и Ньют послушно запрокинул голову. — Нам обоим так проще — молчать… Мистер Скамандер, если вы меня сейчас не остановите, это далеко зайдет. Ньют сглотнул, дернув острым кадыком, и, кажется, кивнул. Или только хотел кивнуть — Грейвз все еще удерживал его затылок. — У вас ключицы, мистер Скамандер — настоящая пытка. — А что с ними не так? — кое-как совладав с голосом, уточнил Ньют. Правую он, кажется, ломал, очень давно, еще в Хогвартсе, вместе с правым же плечом — до того, как окончательно забросил квиддич, без раздумий пожертвовав этой бессмысленной, в общем-то, забавой ради лишних часов на опушке Запретного Леса. Вместо ответа Грейвз вдруг выпрямился и отстранился. Глаза у него были совершенно безумные, угольно-черные, с расширенными до предела зрачками, губы беззвучно шевелились, но дыхание, не в пример Ньюту, было ровным и размеренным. Хотя сердце тоже колотилось с бешеной скоростью, и жилка на виске пульсировала. — Где вы живете? — Нигде. В чемодане, — даже не пытаясь собраться с мыслями, отозвался Ньют. — То есть, я обычно снимаю номер в гостинице, в самой дешевой, это ведь неважно. А сплю в чемодане. — Сегодня можете остаться у меня, — великодушно разрешил Грейвз, что прозвучало так, словно его долго-долго убеждали. — Приведите себя в порядок… Пожалуйста. Мне нужно с вами поговорить. О многом. Но сейчас я смотрю на вас и не могу вспомнить, о чем. Лишать разума быстрее, чем объятия и поцелуи Персиваля Грейвза, могли только внезапные откровения Персиваля Грейвза. В его потемневших глазах Ньют видел отражение человека, который очень крупно влип и совершенно не знал, что ему делать дальше.