Птица в янтаре

В холле Скамандера начало неудержимо трясти: не то от холода, не то от нервов, не то от всего вместе. Одежда, напитавшись талой водой, потемнела и липла к телу, и он собирался было высушиться магией, но никак не мог унять дрожь в руках, чтобы нужным образом взмахнуть палочкой. — Лучше примите душ, — посоветовал Грейвз, на мгновение вынырнув из пучины не самых радостных мыслей. — Или горячую ванну. Их в этом доме три, выбирайте, какая больше понравится. И, не дожидаясь ответа, развернулся на каблуках и поднялся по лестнице на второй этаж, в отцовский кабинет. Если одеваться Персиваль предпочитал с шиком, то в быту проявлял склонность к аскезе: ему хватило бы и одной совсем просто обставленной комнаты, чтобы чувствовать себя комфортно. Но комнат в трехэтажном особняке было много, и обставляли их отнюдь не просто. В некоторые — к примеру, в ту гостевую, где теперь стоял чемодан Скамандера, — Грейвз не заходил годами. На его счастье, Ричи относился к уборке с ревностным старанием, не нуждаясь ни в напоминаниях, ни в приказах. В противном случае, большая часть дома давным-давно заросла бы паутиной. Хотя с переезда родителей минуло почти двенадцать лет, под себя кабинет Персиваль так и не приспособил, пользовался только сейфом, зачарованным еще во времена войны за независимость — в двадцатом веке замки столь высокого качества делать, к сожалению, разучились. И, порой, просто приходил посидеть в скрипучем отцовском кресле и подумать о жизни. А поскольку суть и смысл его жизни до недавнего времени составляла исключительно работа, в каком-то смысле кабинет свое назначение оправдывал. Пусть даже Грейвз никогда не приносил сюда деловых бумаг, и даже личные письма предпочитал составлять за бюро в гостиной. На столике перед креслом была разложена доска для волшебных шахмат, строились рядами фигуры из обсидиана и драконьей кости (не стоило, наверное, Скамандеру их показывать), к которым Персиваль никогда не притрагивался. Шахматы он любил, но только немагические, любил просчитывать партию наперед, угадывать замыслы противника, а вот подвижные, сокрушающие друг друга пешки, ферзи и слоны Грейвза раздражали. Зрелищность, по его мнению, убивала саму суть игры, поединок умов не должен был оставлять осколки. Но и просто медитировать в одиночестве над квадратным полем он мог часами, пока в глазах не начинало рябить. Побочным эффектом зелья, которое Персиваль на сей раз проглотил без единого вопроса, был странный жар в грудной клетке, животе и горле, растекающееся тепло, почти болезненное. Казалось, кровь потихоньку закипала в жилах, а снег испарялся, едва коснувшись кожи. Персиваль уже знал это ощущение, но теперь Скамандер, вероятно, переборщил с дозировкой: внутри все горело огнем, словно от выпитого залпом стакана перцовки. Он смотрел на полированную черно-белую доску, и пытался поставить себя на место Криденса. И не мог, никак не мог, сколько бы стараний не прикладывал. Заучил наизусть все рапорты по «Вторым салемцам», собрал внушительное досье из свидетельских показаний, затребовал из хранилища личные вещи, обнаруженные мракоборцами во время обыска церковной школы, — и имел на выходе одно огромное «ничего». Словно единственной чертой характера Бэрбоуна была забитость. Но это ведь даже звучало абсурдно. Криденс должен был что-то любить, чем-то увлекаться, питать слабости и привязанности к местам, людям, предметам. Должен был к чему-то стремиться, хотя бы просто мечтать. Ненавидеть он явно умел, судя по описаниям разрушенного зала приемов и заключению колдомедиков, изучавших труп сенатора Шоу. Какой бы безжалостной тиранией не окружила его покойная Мэри Лу, едва ли ей под силу было уничтожить в Криденсе все человеческое. Персиваль еще помнил свои восемнадцать. Для него это было время идей, планов и амбиций. Жизнь, безусловно, поместила их с Бэрбоуном в разные условия, но не мог же он, в самом деле, состоять только из страха и ненависти? Ведь не мог же? «Вы говорили, я нужен». «Мистер Грейвз, я так ждал вас... Я так вам верил». Какое место в системе ценностей обскура занимал он сам, Персиваль пока тоже не понимал. То есть, разумеется, не он, а Гриндевальд, но Криденс разницы не видел, сыпал упреками и, — вот здесь его юность себя целиком оправдывала, — наотрез отказывался воспринимать правду. Может быть, Грейвзу стоило просто ему подыграть? Не на это ли намекал Скамандер в своих коротких, обрывочных, но до крайности эмоциональных речах о вере и доверии? — Сэр, — позвали из угла, где вдоль стен высились стеллажи с коллекционными фолиантами (большую часть Персиваль даже в руках не держал ни разу). — Считаю должным сообщить, что ваш гость заснул в ванной. — Ожидаемо, — философски отозвался Грейвз, со вздохом поднимаясь на ноги. — Спасибо, Ричи, я разбужу. Не хотелось бы потом объяснять британскому послу, что этот идиот утонул без моего участия. Никто ведь не поверит. Домовик важно покивал, выражая полное одобрение, и исчез так же бесшумно, как появился. Бросив мимолетный взгляд на часы над камином, Персиваль с удивлением отметил, что до полуночи осталось всего несколько минут. В своих размышлениях он, как обычно, потерял счет времени. Скамандер обнаружился по соседству, через две двери, в самой маленькой и темной из трех ванных комнат. И он действительно спал, откинувшись на широкий деревянный бортик, неудобно изогнув шею и устроив длинные худые руки на боковинах. Глаза под тонкими, как у ребенка, веками с сеточкой мелких сосудов не двигались, слипшиеся рыжеватые ресницы не трепетали, значит, снов он не видел, вероятнее всего, просто отключился от усталости. Аккуратно прикрыв за собой дверь, Грейвз подошел вплотную, наклонился, но в самый последний момент передумал трясти за плечо и вместо этого присел на край, спиной к Скамандеру, совсем чуть-чуть не касаясь бедром расслабленных бледных пальцев. — Знаете, мне, наверное, даже будет вас не хватать, — негромко признался он, и магозоолог тут же встрепенулся, выпрямился, осоловело моргая, и рефлекторно подтянул колени к груди. — Когда вы уедете. Не могу вспомнить, чтобы кто-то еще приносил мне столько хлопот. — М-м-м... Что? Персиваль немного помолчал, давая ему время собраться с мыслями. — Хотите выпить? — без особой надежды спросил он, по-прежнему изучая взглядом дверную ручку; чужие покатые плечи, сплошь усыпанные веснушками, все равно уже отпечатались на сетчатке. — Тоже неплохо согревает. В чем-то даже лучше. — Не стоит, — хрипло отозвался Скамандер, с тихим плеском погрузив руки в воду и сцепив их в замок на лодыжках. — Я не уверен… Не знаю, как мое зелье будет взаимодействовать с алкоголем. Не рискуйте понапрасну. — Я и не собирался. Предлагал вам, как гостю. Понятия не имею, правда, что в запасах еще осталось, а что белобрысый ублюдок успел продегустировать, пока жил тут в моей шкуре. Повисло неловкое молчание. Скамандер уперся подбородком в колени, смотрел исподлобья задумчиво и нервно. Непослушные медные волосы мягкими кольцами липли к вискам и шее. Проступившие под кожей позвонки почему-то хотелось огладить ладонью. — Зря не стали топить камин. Продрогнете, здесь сквозняки. — Пожалуйста, не могли бы вы выйти? — не выдержав, все-таки произнес магозоолог, и когда Грейвз повернулся к нему, посмотрев в упор, глаза в глаза, вновь часто заморгал, как на ярком свету. — Конечно, мог бы, — опираясь одной рукой о противоположный край ванной, спокойно ответил Персиваль. — Но не выйду. А вы и впрямь этого хотите?.. Про полотенце никто из них не подумал, и едва высохшая рубашка Грейвза снова промокла насквозь, пока целовались в коридоре. И постельное белье, конечно, тоже, но, дорвавшись до вожделенных ключиц, Персиваль на этот счет уже совершенно не беспокоился. — Мистер Скамандер… — Можно на «ты». Просто Ньют, — быстро, на одном выдохе пробормотал магозоолог, облизнул припухшие губы и справедливо добавил: — А то как-то неудобно. — Согласен, — полностью разогнув локти, Грейвз навис над ним, по-прежнему прижимая бедрами к кровати. — Ньют, ты когда-нибудь уже делал это с другим мужчиной? В нем боролись за первенство два сильнейших желания: превратить остаток ночи в схватку, самую яростную, самую отчаянную, чтобы Скамандер наутро выглядел так, словно по нему весь его волшебный зоопарк пронесся, начиная прямо с химеры (но был счастлив при этом), или ласкать его очень нежно и долго-долго, почти целомудренно, чтобы потом всю жизнь помнил, и сравнивал, и говорил «никто и никогда». — Да, конечно, — пару секунд поколебавшись, ответил Ньют, и — надо же, самое время: кажется, Персиваль начинал угадывать, когда он врет. — Точно? — Я знаю, что от меня требуется, — слегка раздраженно заметил Скамандер и снова нервно облизнул губы. — Так важно, делал я это раньше или нет? «Требуется». С трудом удержавшись от насмешливого фырканья, Грейвз замотал головой, обозначая, что нет, ему совершенно неважно. Просто выбрать теперь стало намного проще. Ньют действительно ничего не умел: ни целоваться, ни контролировать себя в момент удовольствия, ни шептать в тишине что-нибудь нежное, поощрительное и банальное до пошлости. Зато искренности и чувственности в нем было через край, и Грейвз, оценивая все это, подумал почти с сожалением, что, наверное, и женщины в постель Скамандера ложились крайне редко. Если вообще ложились. В свои двадцать девять Персиваль жил не в пример веселее, не то чтобы волочился за каждой юбкой, но в коротких, на пару ночей, романах себе обычно не отказывал. А Ньют цеплялся теперь за его плечи, как утопающий за последнюю соломинку. Совершенно позабыв о себе, Грейвз целовал и гладил его длинное угловатое тело, как будто пытался запомнить на ощупь всего целиком. Знал наверняка, что позволят зайти дальше — и не заходил. Ритмом сердца в висках билась мысль: не стоит, не сейчас. Может, когда-нибудь, если это «когда-нибудь» у него будет. Скамандеру, тем не менее, хватило, и даже «долго-долго» не потребовалось. И из всех вещей, который Персиваль только мог сказать, лежа рядом после, он произнес, наверное, самую нелепую: — Запомни обо мне хоть что-нибудь хорошее, — и сразу пожалел, что вовремя не прикусил язык: вот уж правду говорят, молчание — золото. Ньюту достало мудрости ничего ему не ответить.