Птица в янтаре

Попытки Ньюта закрыть своим телом сносорога были настолько же трогательны, насколько бессмысленны. – Можешь подождать у гнезда Дугала, пока я здесь закончу, – настойчиво предложил он, подворачивая рукава рубашки выше локтей и подхватывая с земли грабли. – И прервать нашу увлекательную экскурсию? Ни за что на свете, – Грейвз покачал головой. – Я правильно догадываюсь: это тот здоровяк, который, сбежав, наделал шуму в Центральном Парке? В твоем личном деле чудесная фотоподборка, изъятая из парочки газетных редакций не-магов. Да и протокол зачистки впечатляет. Само собой разумеется, сносорог в одобренном госпожой Президентом запросе числился в той же графе, что и химера с угробами. То есть, Скамандер о нем благополучно умолчал. – Он, кажется, уже совсем привык к тебе, – с плохо скрываемой надеждой продолжал Ньют. – Больше не пытается исчезнуть в твоем присутствии, для камуфлори это показатель глубокого доверия. Дугалу особенно тяжело доверять людям, его несколько недель держали в клетке двадцать дюймов высотой, отправили морем в Стамбул и едва не продали шкуродерам. Я удивлен… и очень рад, конечно, что он захотел подружиться с кем-то еще… Персиваль снова покачал головой, выражая самые искренние соболезнования. – Уверен, тебе давно наскучило меня слушать. – Ничуть. Я весь внимание. Скамандер обреченно выдохнул, опустив плечи, но почти тут же выпрямился, и в глазах его сверкнуло привычное до боли знакомое упрямство. Грейвз спокойно смотрел в ответ, спрятав ладони в карманах брюк, плавно покачивался с пятки на носок и вдруг, к своему немалому изумлению, осознал, что улыбается, мягко, без намека на издевку – хотя причин радоваться и веселиться, вроде как, не было (не считать же за причину очередной уголовный прецедент с участием Ньюта?). – Я так понимаю, неопасные питомцы у тебя закончились. – Они все неопасны, – твердо возразил Скамандер. – И все, без исключений, нуждаются в защите. Никто не заслуживает той неприязни и агрессии, которые выпали на долю Дугала, или Перси, или Милисент, – улыбнувшись в ответ, сдержанно и печально, он огладил бок подошедшего сносорога. – Когда ты… когда Конгресс потребовал моего возвращения в Нью-Йорк, что, по-твоему, я должен был сделать? Бросить кого-то из них на произвол судьбы? – Милисент? – Персиваль удивленно приподнял брови. – Это самка? Судя по оглушительному фырканью, в котором явственно прозвучало презрение, сносороги были по-настоящему умными существами. И невероятно гордыми. Ньют снова принялся поглаживать необъятный бок, забормотал что-то успокаивающее, но Милисент уже успела обидеться и потерять к гостю всякий интерес. Медленно развернувшись, она отступила вглубь вольера, к холму с одиноким коренастым деревцем. – Я знаю, что тебе неприятно здесь находиться и что магозоология тебя совершенно не интересует. Пожалуйста, давай прекратим этот спектакль, – устало попросил Ньют. – Извини. Хочешь верь, хочешь нет, мне действительно любопытно – тут никакого притворства. – Сейчас мой чемодан полностью исправен, – опустив взгляд в землю, заметил Скамандер. – В МАКУСА могут не беспокоиться, никто больше не сбежит. – В МАКУСА сейчас и без того есть, о чем беспокоиться, – в порыве искренности признался Грейвз. Изнутри чемодан ему скорее нравился, хотя, по логике вещей, должно было быть совершенно наоборот. Персиваль никогда особенно не любил животных, считал себя исконно городским жителем, и красоты дикой природы не вызывали в его душе никакого трепета и томления. И, тем не менее, он был очарован: не зверями и птицами из самых дальних краев и даже не тонким плетением магии, – случалось за годы службы в департаменте видеть и более искусные чары – но странным единством, полноценностью этого маленького мирка, любовью и нежностью, которыми было пропитано все вокруг. Для Ньюта чемодан был его неотъемлемой частью, как рука или сердце. Грейвз знал об этом и раньше, но лишь теперь понял по-настоящему. Не только в обстановке хижины – в каждом камне, в каждой травинке, даже в сиянии искусственных звезд над долиной нунду ощущалась забота Ньютона Скамандера. Ощущался он весь, непостижимый и удивительный. Скамандера трудно было назвать «душой компании». Он тянулся к людям, но редко с ними сходился. Высоко ценил дружбу и крайне болезненно переживал ее крушение (Персивалю крепко запомнился совместный поход в булочную и уязвимый, бесконечно потерянный взгляд Ньюта после встречи с ее владельцем). Очевидно, имел богатый опыт разочарований и совершенно никакой – близости. И едва ли когда-нибудь много говорил о себе. Прогулка по его зоопарку стала для Персиваля подлинным откровением – пусть не в том смысле, в котором наверняка хотелось бы самому Ньюту (ввоз нунду и химеры в Нью-Йорк все еще казался главе департамента магического правопорядка очень, очень плохой затеей). В определенный момент, следуя за ним из вольера в вольер, Грейвз совершенно забыл, зачем вообще это начал. «Я не собираюсь принимать никаких мер, просто хочу быть готовым к тому, что может произойти». – Могу я хотя бы познакомиться со своим тезкой? – мягко попросил он, пытаясь поймать ускользающий взгляд Скамандера. – Обещаю не делать поспешных выводов. И вообще ничего не делать. И кивать каждый раз на твои заверения, что огромная плотоядная тварь пятого класса с ядовитыми когтями и клыками «совершенно неопасна». – Думаю, это можно устроить, – немного оттаяв, пообещал Ньют и слегка наклонил голову, прячась за растрепанной челкой. – Я собирался навестить Перси в самом конце, нужно будет еще приготовить мазь – у него чешуя на хвосте слоится… Только пообещай не отходить от меня ни на шаг, со временем он привыкнет, но пока важно показать, что ты – часть моей стаи. Это приглушит потребность в защите детеныша. – Детеныша? – Мантикоры взрослеют долго, половой зрелости достигают годам к двадцати. А Салли пока только два. Перси ее опекает. Пока Грейвз, подавившись воздухом, пытался откашляться в кулак, Скамандер хранил терпеливое молчание. Потом невнятно пробормотал что-то вроде «моя философия: волнения только удваивают страдания», и принялся собирать граблями в кучу сухие листья. Карманные часы Персиваля показывали два пополудни, когда над клочком аризонской пустоши загорелось багряное пламя заката. Впервые за неполные двадцать лет службы Грейвз собирался опоздать после обеденного перерыва. Они вернулись в хижину, к котелку и ретортам. Ньют заметался вдоль полок, собирая ингредиенты для мази – составу полагалось быть свежеприготовленным и теплым. Чтобы не мешать, Персиваль остался у входа, на предпоследней ступеньке лестницы. Прежде у него уже была возможность как следует изучить обстановку, но тогда Грейвз не воспользовался ею. А теперь оглядывался вокруг с самым пристальным вниманием, пытаясь оценить мельчайшие детали. В какой-то момент Скамандер вспомнил о нем, порывисто обернулся, как был, с дымящейся ложкой в руке – и застыл, широко распахнув глаза, с замершей на губах фразой. – Кто это? – поинтересовался Грейвз, вновь невольно улыбаясь: юная леди с колдографии склонила изящную головку и улыбнулась в ответ. – Никто, – быстро и глухо отозвался Ньют. Персиваль машинально развернул рамку, ища подпись. – Это всего лишь прошлое. Давно уже следовало убрать ее куда-нибудь. Или выбросить, – Скамандер протянул за колдографией свободную руку. В глаза Грейвзу он снова старательно не смотрел. – Просто память о старом друге. В наступившей тишине булькала под крышкой кипящая масса, шумела от ветра листва в древесных кронах. Персиваль медлил. Вложив рамку в раскрытую ладонь, он не отнял руки, и кончики их пальцев соприкасались на шершавой деревянной подложке. – Это просто красивая девочка. Не выбрасывай, – понизив голос почти до шепота, произнес он. – Не делай того, о чем потом пожалеешь. Если эта вещь дорога тебе, не нужно оправдываться. Уж кто-кто, а Персиваль Грейвз не понаслышке знал, каково это – всю жизнь восхищаться одной-единственной женщиной. Не любить, не мечтать просыпаться рядом, даже не задумываться о браке и детях, темнокожих и темноглазых, но восхищаться неистово. И даже на исходе этой фанатичной преданности невольно сравнивать с ней каждую и долгие годы не находить даже бледных отражений. Резко вскинув подбородок, Ньют наконец-то встретил его взгляд. Грейвз усмехнулся и покачал головой. – Прямо над тобой висит связка сушеных плодов ядовитой тентакулы. И, заметь, я даже не обвиняю тебя в контрабанде, – одним взмахом ладони он потушил пламя под котелком – дым из-под крышки начал менять оттенок на грязно-серый – и только после этого разжал пальцы. – Но скорее обвинил бы в ней, чем… в иных вещах. Тут уж можешь мне верить. Кожа и волосы Ньюта пахли пряными травами, немножко мускусом и почему-то свечным воском. Когда глубокой ночью Персиваль засыпал, уткнувшись носом в его шею, их обоих окружал аромат сандалового дерева, фенхеля и мускатного ореха – совместный прием ванной, помимо прочего, замечательно экономил время. Когда пару дней назад Скамандер согласился на бритье опасной бритвой, и Грейвз, устроив его голову у себя на плече, прижавшись грудью к лопаткам, снимал лезвием пену с чужого подбородка, все перекрывал запах лосьона. Целуя мягкие, отзывчивые губы, Персиваль запоминал и это тоже, потому что знал наверняка: «просто память о старом друге» – все, что в скором времени у него останется. – Ты мне доверяешь? – уточнил он, медленно оглаживая края высоких, будто вырезанных из камня скул. Скамандер мог бы вспомнить, что сам задавал очень похожий вопрос совсем недавно и просто из чувства справедливости сказать теперь «нет». – Да, – на выдохе просто ответил он. – Я бы не привел тебя сюда, если бы не доверял. Поцеловав его в последний раз, совсем скользяще-быстро, Грейвз отступил, задумчиво потирая переносицу. По ступенькам проворно взбежал нюхлер, обогнув Персиваля по широкой дуге, – потомственный правоохранитель и потомственный же воришка, они поняли друг друга с первого взгляда – запрыгнул на верстак, и Ньют отвлекся, спасая из цепких лапок блестящую алхимическую ложку. Все без исключения животные Ньюта Скамандера были опасны, в той или иной степени. Грейвз сознательно и уверенно двигался к первому в своей жизни должностному преступлению. Чтобы его мучить, совести пришлось бы встать в очередь.