Хава нагила.

— Кристиан, — коротко сказал мальчишка ему на ухо, дыхнув тёплым ароматом парного молока, что подавали на завтрак.       Мирон поморщился, пытаясь сосредоточиться на чужом голосе, но ветер мешал. — Что? — Ну, это, мы же не знакомы. Я, эм, Кристиан. — Мирон. Рад знакомству.       Они спешно пожали друг другу руки. Кристиан был рыжим, худым, как щепка, и совершенно картинно красивым. Таких не то чтобы в кадеты не пускают, людям боятся показать, а то вдруг сглазят.       Шёл второй месяц обучения в корпусе, и, потеряв страх скорого исключения, ребята начали присматриваться друг к другу и переходить на более тесные отношения. Кто-то уже даже дружил, переборов юношескую стеснительность.       Мирон сблизился с соседом по спальному месту — парниша был шумный, немного глупый, но зато всегда говорил правду и делился едой. А вот Кристиана он знал лишь по совместным занятиям — видел его, сидящим на первой парте. Рыжий был довольно умён и ответственен — очередное золото в копилку его безупречности. — Ты откуда? — Трост, я местный.       Кристиан довольно хмыкнул. — Это здорово. А я вот издалека. Скучаю порой по своим, но потом думаю, если стану хорошим полицейским, то смогу заработать денег и помочь им. — Ясно.       Час после завтрака. Тренировка на свежем воздухе. Ветер шумел так, что слышимость была нулевая, а в глазах щипало от слёз. Шадис орал, закинув голову, хмурился и выглядел так, словно погодные условия — это всего лишь глупая помеха и нет ничего страшного. — Р-раз, два, удар! — голос раскатывался, как гром во время летней грозы, и кадеты смиренно валили друг друга на холодную траву.       Мирон протянул руку Кристиану и помог ему подняться. — Я, это, немного плох в рукопашном, — хихикнул красавец.       Келёр тоже не был особо крепок, но худого Кристиана валил на раз-два — Шадис даже не успевал досчитать. А ещё может проблема была в том, что Кристиан постоянно отвлекался, щурился и вертел головой, будто искал кого-то.       И не находил. Снова возвращался к своей провинциальной болтовне, сдобренной кучей простых словечек, смеялся как мальчишка и сиял. Славный малый. Мирон любил эту простоту, облачённую в солнце. Она, вопреки всякому мнению, надёжна и заслуживает доверия. — А ты куда собрался?       Они оба развернулись, перехватив руки друг друга. Мирон ощутил резкую боль в запястье и, пригнувшись, ударил ногой. — В Разведку.       Кристиан, взмахнув руками, попытался удержать равновесие. — О, это здорово!       И он снова обернулся: провёл взглядом по головами ребят, сощурился. Наконец-то выдохнул. Нашёл.       А потом Кристиан умер.

***

      Давно он не вспоминал ту пору: юность, покрытая пылью из-под сапог, спряталась под коркой чёрствой реальности. Иногда Мирону казалось, что всего этого и не было никогда. Год, вернее, одиннадцать месяцев в корпусе. Осваивал кое-как рукопашный, бегал по утрам и вечерам, ходил строем.       Но ничего ведь не осталось. Сейчас бег помогал только при экстренном вызове на операцию, а в драку он никогда не лез.       С приводом, разумеется, Мирон не ладил. Их, деток, запугивали, все вокруг качали головами, мол, так и так, с тросами вам, увальням полоумным, никогда не справиться. Мирон не возмущался. Он был тихим, без лишней брани, никогда не рвался вперёд.       Когда в очередной раз он, зависнув на секунду, перевернулся и со всей дури шмякнулся головой о землю, Леви вздохнул даже не тяжело — смиренно.       Шёл четвёртый день, и, казалось, идея Мирона выйти за Стену гибла из-за его неумения держать равновесие. — Отобьёшь себе последние мозги, и кто нас лечить будет? — Кто-то, — бросил Мирон, поднимаясь. — Угу, — кивнул Леви. — Ты не забывай, что у тебя тут иные дела есть, кроме отбивания головой барабанной дроби. — Капрал, — пришла очередь Мирона вздыхать. — Я справлюсь. Просто… очень прошу, — он перевёл дух, — не ехидничайте. — Как скажешь.       Механизм заскрипел, трос, напрягаясь, поднялся вверх. Мирон, сцепив зубы, закрыл глаза, предоставляя всего себя воле случая. — Ханджи рассказала мне, что раньше ты хотел в Легион. Зачем?       Глаза раскрылись сами собой. Мирон невольно взмахнул рукой, но — чудеса — удержался. — Это же моё личное дело. — И не поделишься? — Вряд ли.       Он спрыгнул вниз. — Думаю, на сегодня достаточно.       Леви медленно окинул его взглядом, на мгновение задержавшись на поцарапанных руках. — Что, не выдержал, доктор?       Мирон качнул головой и, спокойно вскинув голову, прошептал: — Есть вещи вне вашей юрисдикции, капрал.       Леви кивнул, принимая верность его слов. Хотя никто не говорил, что для него, Леви, это было достаточным поводом для смирения. Он опустил голову и, не скрывая пренебрежения, провёл носом сапога по камню у своих ног. — Ты считаешь, что это игра?       Глаза, в которых отражалось солнце, тепло сверкнули. — А я похож на игрока? Не хочу прослыть идиотом, но у нас у всех тут своя роль и я лишь исполняю то, что предначертано мне. — Кем… — Леви всё-таки пнул камень и тот, пролетев пару метров, врезался в каменный забор. — Кем предначертано? — Святой Розой, — коротко ответил Мирон. Почти выдохнул.       Леви усмехнулся — грустно так, будто, наконец пробравшись через густые дебри леса, узрел, что шёл не в ту сторону. — Смешно.       Мирон задумчиво почесал висок и с неким недоумением глянул на капрала. — Ну, ведь неважно, почему я ушёл из кадетов, да и неважно, почему я хотел к вам прежде. Святая Роза всё решила за меня.       Кажется, Леви хотел рассмеяться, но не смог. Не то чтобы в горле заледенел комок, просто умение, запрокинув голову, звонко смеяться, было выдрано из него ещё в раннем детстве вместе с прочими наивными пороками.       И Мирон, разглядев, как замер Леви, сдавливая внутрь себя несуществующий хохот, махнул рукой.       На всё. — Ладно, капрал. Я понимаю тебя. Предлагаю закончить этот разговор, у каждого своя правда. Кстати, — он улыбнулся уголком рта, — жду тебя на вакцинацию вечером. А то заболеешь, помрёшь у меня в кабинете, а мне потом кучу бумаг заполнять. — Ага, — вздохнул Леви, — и цветочки на могилу носить.

***

      Он снова думал. Это было, в принципе, неизбежно. Впрочем, это был даже не мыслительный процесс, а скорее тягучее пережёвывание одной запылённой идеи, что не давала ему покоя.       Как спичка, горящая до конца, так и мысль, вспыхивая, прорабатывалась от своего начала до завершения, чтобы зажечься снова. И Мирон, хоть и всячески пытался, никак не мог прекратить этот цикл.       Там, в корпусе, тогда, десять лет назад, что-то случилось. Что-то, навсегда оттолкнувшее его от Разведки и вовлекшее в столь же кровавое и порой более жестокое занятие — в медицину.       Мать, всегда желавшее видеть сына в белом, как яичный белок, халате, хлопала в плотные ладони, улюлюкала. Вот, сынок обучится, станет врачом — всё как ты желала. Будет тебя кормить, будешь везде ко двору — врачей сейчас мало, ценятся. И ты, женщина, будешь не сварливой бабой, а матерью лекаря, ну чем не честь? Сёстры, совсем ещё юные и столь же легкомысленные, тоже оценили новое желание, и в семье особых споров не возникло. В то время Мирон, готовый смиренно принять многое ради близких, даже не спросил себя: а оно ли это?       Свободы больше не было.       Ни в мечтах — вот бы хотя бы разок попасть за Стены, взлететь, увидеть Лес, его острые изумрудные пики, вдохнуть холодный запах; ни во сне: только по­ле, из­ре­шечён­ное ло­шади­ными ко­пыта­ми, ухо­дит вдаль, буд­то ка­са­ясь блед­но-го­лубо­го не­ба. Ес­ли прис­мотреть­ся, мож­но да­же за­метить, как го­ризонт прев­ра­ща­ет­ся в зыб­кую ли­нию. Это та­кой ста­рый сон, что он мо­жет уже рас­смот­реть и цвет зем­ли под но­гами — мед­но-ры­жий, и пос­чи­тать об­ла­ка — шесть штук. И никакой свободы.       Мирон очень хотел быть в Легионе. Это даже не истина, так, дым от спички. Жалкие воспоминания подростка, чья жизнь — вата, иглы да кровь.       Леви, наверное, глуп, считая, что Мирон действительно может сказать, почему ушёл. Причина она, конечно, есть, но что, чёрт возьми, делать с тем, что он так до конца её и не принял?       Господи, что?

***

      Её звали Лулу.       Она была мелкой сошкой во всей толпе кадетов: ни ростом, ни лицом не вышла, да и талантов особых не имела. Но по частице «де» и по умению держаться в обществе было ясно, что она выделяется среди прочих простых ребят.       Лулу де Конторан. Щуплая брюнетка с ясными каре-зелёными глазами и заботливыми руками, которыми она так умело перевязывала раны, полученные на тренировках, каждому.       И это её искал в толпе Кристиан.       Он, наивный юнец, только недавно ощутивший и вкус собственной крови, и чувство, когда холодный пот стекает по спине, и давление в штанах, когда привлекательная девушка находится слишком близко. Лулу было пятнадцать*, и она без зазрения совести касалась его своим худым телом. А иногда, проходя мимо, случайно задевала рукой. Пуговицы её рубашки никогда не были застёгнуты до ворота — как и полагалось. Они обычно были распахнуты, демонстрируя уже довольно-таки округлую грудь. И всё это было, конечно, не случайно. Лулу знала, что волосы у неё неестественно мягкие и кудрявятся так, что хочется запустить в них пальцы, что талия изящная и просится, чтобы её приобняли, а вещи, которые она носила всегда на размер меньше, чем требовалось, провокационно обтягивали стройное тело. И, конечно, она знала, как дурно становится бедняге Кристиану, когда она ему улыбалась.       Он был, разумеется, влюблён той потешной юношеской любовью, когда нет разницы между рабским желанием только видеть её и мечтой очутиться с ней на одной скрипучей кровати.       И это видели все. И все молчали. Потому что, во-первых, грешно лезть в чужие дела, а во-вторых, половина корпуса была в кого-то да влюблена.       Молчал и Мирон.       Он был в принципе не болтлив, а тут к этой черте характера добавилась и мрачная обстановка кадетского быта. Между тренировками, на которых тело доводилось до такого состояния, что трудно было дышать без колкой боли в боку, особо не находилось времени, чтобы языками ворочать.       Лениво пожирая похлёбку, он пялился перед собой, стараясь сильно не сжимать пальцами медную ложку: уж слишком сильно болели руки после болтания на балке. Сосед бурчал о том, что суп пересолен, а в чане слишком мало чая. Мирон кивал, изредка исключительно ради поддержания дружеских отношений вставлял краткие реплики. — …Ахах, вот и они, — резко сменил тему сосед. — Смотри-ка, чёрт возьми, он отдал ей свой чай. Вот кретин!       Мирон поднял голову. Напротив них за точно таким же длинным столом сидел Кристиан, а рядом с ним, накинув платок на узкие плечи, красовалась Лулу. — Неплохо смотрятся, да?       Сосед хлопнул по столу так, что тарелка испуганно подскочила. — Эта блядина его с ума сведёт, готов поспорить! Эй, — он схватил его за плечо и сжал пальцы. — Это ведь твой друг, да? В смысле, ты и Кристиан… вы ведь товарищи? Так какого чёрта ты позволяешь ему влюбляться в эту дуру? — Погоди-погоди, — простонал Мирон, стараясь выдавить из себя улыбку. — Не горячись так, а. Лулу, конечно, не самое светлое пятно, но не такая уж и гадина. Может, старина Кристиан видит в ней то, чего не видишь ты? Смотри, — он кивнул в сторону парочки. — Разве не мило? — Угу. Моя мамаша так же мило охмурила моего отца, а потом его избило шесть человек, когда узнали, что мамка понесла. Смекаешь? — Э-э-э… да ну, глупости. — Чего ты ждёшь от бабы, Мирон? — серьёзно спросил сосед, понизив тон. — Они приходят сюда либо из-за того, что дома нечего жрать, либо чтобы найти хорошего мужа. Конторан, конечно, богата, поэтому еды у неё навалом. Значит, пришла за мужиком.       Мирон раскрыл рот, но сказать ничего не смог: губы странно дрогнули и расплылись в глупой улыбке. — Вот увидишь, — решительно произнёс сосед. — Вот увидишь, что я был прав.       И да, он увидел. Через несколько дней, когда дрожащими руками оттирал под ледяной водой кровь Кристиана со своей рубашки.

***

— Нет, нет, нет! — закричала хорошенькая девица, поджимая ноги.       Мирон вздохнул и ещё раз посмотрел на неё тем самым взглядом, от которого любой более-менее здравый человек пытался немедленно умолкнуть. Именно этим взглядом смотрят врачи, когда рассказывают диагноз и просят не плакать, ибо слезами горю не поможешь. — А это обязательно? — спросила она, приходя в себя. — Просто необходимо, — кивнул Мирон. — У тебя зуб не так растёт, и в десне образовался небольшой мешочек: вот тут, — он тыкнул пальцем в белоснежную кожу, — с гноем. Надо сделать крохотный надрез, выкачать гной, зашить. А после вылазки подумаем, что делать с зубом — сразу рвать или подождём, пока сильнее вылезет.       Криста боязливо искривилась. У неё зубы вообще были белыми, ровными, но, как назло, болезненными. Последние вырастали сразу в чёрных, как земля, точках. Из-за этого щёку будто пронзала тупая, но постоянная боль, мешающая не то чтобы драться — просто разговаривать. — А это больно? — совсем уж глупый вопрос. — Ты же солдат, — усмехнулся Мирон и тут же вспомнил, как часто в последнее время произносит эту фразу. — Ладно. Сделаем небольшое обезболивание.       Тонкая игла, прижимаясь к бледно-розовым губам, под углом вошла в тугую десну. Криста недовольно ойкнула и тут же закрыла глаза.       Зазвенел метал, Мирон порылся в овальной миске. Двумя пальцами подцепил скальпель, опустил его в раствор. Встряхнул. — Будет больно — скажи.       Криста слабо кивнула. Ухватив её за подбородок, он слегка наклонил голову и поднёс остриё скальпеля к десне. Пальцем напальпировал небольшое уплотнение, чуть отодвинулся, чтобы стало светлее, заметил красноту под нужным зубом.       Едва скальпель задел плоть, как тут же потекла тонкая струйка цвета кофе, разбавленного молоком. Но сразу же она стала более жёлтая. И когда Мирон чуть надавил пальцем, из ранки выступили капли крови. Он быстро схватил вату, лежащую на столе, и прижал её к десне. Вздохнул. — Не так уж и много гноя. Сейчас обработаю и готово.       Сменив ватку, он опрыскал ранку раствором. Достал из кармана белый порошок в небольшой склянке, посыпал его на палец и снова надавил на десну. — Думаю, зашивать не надо, — Мирон наклонился, заглядывая девушке в рот. — Не ешь пару часов и держи во рту ватку. Можешь перед сном прополоскать рот алкоголем. — Что? — удивленно моргнула Криста. — Коньяк или вино — отличное средство при зубной боли или при инфекциях ротовой полости. Только не глотай, — он усмехнулся, слегка потрепав её по золотистым волосам.       Стоило Кристе уйти, как на пороге возник другой пациент. И эта картина была столь прозаична, что Мирону показалось, будто в его кабинете ясный день сменился пасмурной погодой.       Леви тщательно вытер подошву сапог о коврик у двери, затем медленно прошёл к окну. — Я ждал тебя пару часов назад. — И что? — Леви не обернулся. — Вакцина, хочешь сказать, закончилась? — Брось, это же Трост. Для офицерского состава лекарство никогда не заканчивается. — Думал, эта история уместна только для единорогов, — хмыкнул капрал, скрещивая руки на груди. — Что ты делал с этой блондинкой? Она вышла от сюда на дрожащих ногах. — Ничего криминального, сэр, — засмеялся Мирон. — Надавил пару раз, уколол… Милая девушка. — Жаль будет, если помрёт? — Мне всех жаль, — признался Мирон, опускаясь на край стола. — Я, наверное, даже плакал бы после всех смертей, что видел, но уже не могу. — Почему же? — Когда я плачу, капрал, не могу рассмотреть, куда делать укол.       Леви ухмыльнулся. — Ладно. Давай, тыкай в меня своими шприцами и я пошёл. — Тыкай… — закатил глаза Мирон. — Столько лет работы и «тыкать».       Леви дёрнул уголком рта и послушно закатил рукава, поручая себя целиком и полностью бурчащему, но знающему своё дело врачу.