V
20 апреля 2017 г., 18:57
Бархатистая шея здоровой кобылы приятно ласкала ладонь. Впрочем, должно быть иначе.
Это он, человек, должен успокаивать животное, гладить его, шептать слова в острое ухо, увенчанное причудливой кисточкой. Но почему-то с утра всё было чуть-чуть другим.
***
В четыре утра — было так светло и шумно, что о ночи грех заикаться — его разбудил топот ног и бешеный стук в деревянную дверь. Мирон чисто по привычке полежал ещё немного, но, когда постучали снова, встал. Дверь не открыл. Омыл руки в медном тазу, в котором стояла набранная вечером ледяная вода, плеснул немного на лицо, приводя себя в порядок. Кое-как пригладил волосы, прекрасно понимая, что сохранить причёску нынче не удастся. Мирон был спокоен. Двигался лаконично, не паниковал, вёл себя до абсурдного сдержанно. Даже подумал, что неплохо было бы побриться. Но вот беда: лезвие куда-то запропастилось. Следующий стук в дверь был столь настойчив и категоричен, что несчастная не вынесла и отворилась сама. — Доброго утречка, — пропела Ханджи, замирая на пороге. — Никого не смутила? Все одеты? — Я тут один. Мирон спешно застёгивал мелкие пуговицы бледно-голубой рубашки. На майоре была форменная одежда, и она уже нацепила приводы. Один взгляд на клинки, и Мирон ощутил саднящее чувство осознания. Он наконец-то всё понял. — Это сегодня. — Ага, — она прошла в его комнату и, не ожидая приглашения, села на кровать, закинув ногу на ногу. — Ещё есть время передумать. — Я не стану. Ханджи запустила пальцы в волосы и лёгким жестом поправила густую чёлку. — Так и думала. Что ж… Вчера мы обсудили твою позицию, напоминаю тебе, что нарушать строй нельзя. Увижу, что ты свалил куда-то или решил заняться произволом, то уж прости, если пострадаешь. От своей охраны не отходи. Вообще, — она подняла голову и внимательно посмотрела на него. — Говоря «вообще», я имею в виду, что когда захочешь поссать, то говори им. Хотя, — Ханджи как-то скверно захихикала, — большинство новичков ссыт прям так, не отпрашиваясь. — Я не пил со вчерашнего вечера, — честно сказал Мирон, и Ханджи, медленно моргнув, уставилась на него, пытаясь понять, шутит он или нет. — Можете не волноваться, майор. — Ханджи, — устало бросила она. — На поле боя сложно фамильярничать. Встала так быстро, что едва не столкнулась с Мироном, пересекающем комнату в поисках ремня. — До самых Ворот у тебя будет время отказаться, — будто совет. — Сама же сказала, что могу пострадать, если свалю, — он коротко усмехнулся, но, уловив её задумчивый взор, тут же взял себя в руки. — Я уверен в своём решении, майор. Ханджи. — Вот и… славно, — Зоэ опустила руку ему на плечо и слегка сжала пальцы. — Удачи тебе. — И тебе. Мирон так и не понял, что было больше в её взгляде — жалости или непонимания. А может, это была грусть, что смешалась с простым осознанием безумия? Дверь за ней закрылась бесшумно, оставив Мирона с какой-то невероятно липкой тишиной, что, казалось бы, можно было ощупать руками. Так решение, которое уже не изменить, вплетается в нашу судьбу.***
Кобылу звали… да никак её не звали. Мирон, к своему стыду, не спросил даже это. И вот, восседая на ней и чувствуя живое существо между ног, проклинал всё на свете, явно помня, что ему-то придётся как-то её звать. Как, блядь? Эй, ты? Лошадь? Иго-го? Он устало потёр переносицу, чувствуя, как из мелочи нарастает смутный комок чего-то крайне неприятного. Это что, паника? Ужас какой. Стоящая рядом с ним девушка как-то по-птичьи склонила голову и, чуть расширив и без того большие глаза, заговорила: — От нервов помогает сахар, им ещё и лошадь можно угостить. О, это что, Ви-ви? Поздравляю! — её лицо осветила широкая улыбка. — У вас чудесная лошадь, доктор. Спокойная и быстрая, как корова. Мирон медленно повернулся. — Коровы быстрые? — Ага. Видела, как одна гнала человека на дерево. Ух, как разогналась. Ви-ви, значит. Ну, хорошо. Он легонько провёл рукой по лошадиной шее. А девушку он знал. Конечно. Это Саша. Странная, шумная девчушка, что каждый раз откладывала осмотр, потому что дико боялась его. Не его, безусловно, а врача в нём. У неё странно урчал живот, и Мирон никак не мог уговорить её проверить желудок. — Выйдем через пять минут, — Саша подняла голову в поисках солнца на ясном голубом небе. — Только пять. — Волнуешься? — спросил Мирон и тут же мысленно одёрнул себя. Дурак. Не боятся только мёртвые. — Я боюсь, — криво улыбнулась Саша. — Но это ведь нормально. Да, доктор? — Да. И раскатом грома, пугающим и внезапным, зазвучали ворота, которые открывались в такт биению сердца и топотом лошадиных ног. — Удачи! — крикнула Саша и рванула вперёд. — Удачи, — эхом вторил Мирон. Слишком много удачи на одно утро. Поднимая пыль, копыта ударялись о землю, неслись табуном лошади в, как оказалось на деле, узкие Врата, и шум, создаваемый ими, заглушил всё вокруг. Ощущая сковывающее чувство тревоги, Мирон откинул голову назад, рефлекторно впиваясь сильнее в гриву. Далёкое лазуритное небо, поддёрнутое белёсыми, как молоко, облаками. Мирон вглядывался в него, содрогаясь от шума и топота, от бешеного стука взволнованного сердца и панического ужаса предстоящего, и откуда-то к нему пришло смутное чувство умиротворения, будто это не путь в ад, а качели, что весело и с задором вскидывают его всё выше и выше к фигурным облакам. — Пригнись! — крикнул кто-то у самого уха и силой впечатал Мирона в спину лошади. Он чувствовал тяжёлую руку на спине, а дышать было трудно из-за лезших в нос конских волос. Так он проехал около сотни метров, и рука резко поднялась. Человек выдохнул. — Ты бы хотя бы немного смотрел по сторонам, а. Мирон обернулся. Жан скакал рядом с ним, и в его взгляде сквозило такое лютое недовольство, что пришлось снова отвернуться. — У тебя в трёх метрах был титан. Ты не заметил? — Нет. — Ну он выпрыгнул откуда-то, я сам едва сообразил. — С ним разобрались? — Ага, — кивнул Жан и добавил: — Микаса. Она едет чуть сзади. — А кто впереди? Жан прищурился. — Забыл. Кажется, майор должна быть чуть ближе к центру. — А где капрал? — почти что шёпотом, а потом снова уже громче: — Ты не знаешь, где Леви? Ему никто не ответил, потому что с запада, сияя и треща, в воздух взмыла зелёная ракета. Они свернули, оставляя после себя измятую траву и неоконченный диалог.***
Размах — до боли в плечах, голову склонить к самой грудине, прыжок вниз, быстрый и стремительный — в ушах свист. Клинок вонзился в кожу и, чуть покачнувшись, вырвал красную плоть. Трос заскрипел, заплясали перед глазами изумрудные огоньки — листья в свете солнца. Леви, почувствовав под сапогами почву, коротко выдохнул и крепче сжал рукоять. — Третий? — сухо поинтересовался Эрвин, поднимая голову. — Да. Как-то не густо. — Думаешь, это не к добру? — Разве думать — это не по твоей части? — Я и на твоё чутьё полагаюсь, — хмыкнул Эрвин. — Ну, так что? — Ближе к лесу будет яснее. Надо скакать во всю прыть. Иначе, чую, — Леви чуть наклонил голову набок, — повозка не уместит всех мертвецов. Скакали так, что ветер свистел в ушах, а волосы, вздрагивая, поднимались. Солнце светило сзади — выехали почти на рассвете, оттого и не слезилось в глазах от ясного света. Впереди, гостеприимно раскрывая изумрудные объятия, возвышался Лес. Пригнулся, чтобы быстрее соскочить с коня. Леви рванул вперёд и, ощущая, как усиливается ветер, направил трос УПМ в ближайшее дерево. А потом осталось лишь старое ощущение, привычное ему до боли в суставах — холод, бьющий в лицо, размытые силуэты, быстрое биение сердца. — Су-у-ука, твою ж мать! — орали где-то сбоку и почему-то внизу. Леви обернулся: какой-то неудачник, солдатик в уже порванной куртке, повис на тросе, зацепившись за ветку. Оружие, издеваясь, торчало в земле. — Помоги ему, — сухо произнёс Леви, бросая куда-то в сторону. — Да, сэр, — такой же кивок в никуда, и, качнув золотыми волосами, Криста спустилась ниже. — Эй, привод цел? — Не сработал… — простонал солдат, пытаясь подняться. — Я его щёлкаю, а он, как проклятый, ничего. — Ладно, — на лице блеснула обнадёживающая улыбка. — Сейчас помогу тебе, и надо двигаться дальше. И, как в доказательство слов девушки, ввысь над острыми кронами сосен взмыли чёрные вороны — семечки, рассыпанные на голубой бумаге. Криста качнула головой, пытаясь не замечать ни кричащих птиц, ни монотонного грома, вздымающего земную твердь. — Чего застряли? — на дерево опустился Жан и скептическим взором осмотрел вначале незадачливого солдата, а затем и чуть дрожащие руки Кристы. — Ясно. Дай-ка сюда. Я… Умолк. Оглянулся. Криста просто зажмурилась. Бледно-жёлтая рука, проломив дерево, схватила солдата и, легко оборвав спутанный трос, потянула его к себе так быстро, что Жан, потянувшись за клинком, успел только руку вскинуть. И кровавые брызги покрыли траву у дерева, мерзкую рожу титана, доедающего несчастного, и лица рядовых. У Кристы, стоявшей с закрытыми глазами, веки были красными. — Чёрт, — прохрипел Жан, — валим! Валим! — Но… — Валим! — заорал он, хватая её за тонкое запястье. И тут его лицо переменилось. Зрачки, странно вздрогнув, расширились, а пальцы рефлекторно сжались до белых костяшек. — Я, кажется, Мирона потерял, — сплюнул. — Чёрт.***
— Сколько пальцев? Мирон наклонился над Сашей. — Сколько пальцев я показываю? — Три? Он облегчённо выдохнул и подал ей руку. — Отлично. Зрение не нарушено, — и ещё раз прощупал её затылок, аккуратно задевая растрёпанные волосы и кровь на шее. — А теперь пошевели рукой. Саша поморщилась и, скривив лицо, кое-как подёргала пальцами. Улыбнулась, будто извиняясь. — Не получается… больше, — и ругнулась куда-то в сторону: — И где этот кретин? — Пошли, — Мирон чуть приобнял её за плечо. — Я так себе управляю приводом, но тебе с такой рукой ещё сложнее. — Э-э-э, нет, — Саша упрямо положила руку ему на грудь. — Это вообще не годится. Я вполне неплохо двигаю рукой. А вот вы, доктор, не солдат. Поэтому идите рядом, я за вами присмотрю. — С ума сошла, — меланхолично, почти что равнодушно. — Это правая рука. — Я прекрасно владею обеими руками, — не без гордости отметила Саша, выпуская трос. — Идёмте. — Браус, — тихо произнёс Мирон, когда она поднялись в воздух. — Я же врач, я не могу… так. — Я в порядке, — бросила она, перелетая через невысокое дерево. — Не волнуйтесь так. Просто титан задел меня и я упала. Вообще, это лучший расклад, — Саша нервно хихикнула. Назад её толкнуло с такой силой, что вместо крика из раскрытого рта вышел кровавый плевок. Она пролетела метров десять, прежде чем безвольным грузом пасть на землю, сминая под собой траву. Мирон медленно — даже не сразу сообразил — рванул выше, кое-как передвигая трос. Титан — метров семь, тощий, голова, как буханка хлеба, — крутился вокруг, лихо размахивая загребущими руками. Рефлекторно зажмурившись, Мирон пролетел под рукой титана, чувствуя, как ладони смерти коснулись его волос. Привод трещал, газ из-за увеличения скорости тратился нещадно, а в голову, словно старая соседка, стучалась мигрень. Он глубоко вздохнул, будто кислород мог заменить газ в баллоне, и спустился ниже. Саша лежала на траве, её грудь вздымалась часто, а из полураскрытого рта струйкой лилась кровь. Мирон поморщился, присел на корточки. — Браус. Ничего. Ни звука, даже мычания нет. — Моргни, если слышишь меня. Он сел рядом с ней, достал из сумки, пристёгнутой к поясу, пару флаконов и бинты. Где-то позади титан, разваливая деревья, шёл к ним. Саша, дёрнувшись в судороге, моргнула. — Отлично, — выдохнул. — Прости, придётся тебе пережить много уколов… а ты, помнится, их терпеть не можешь. Но ничего, — он усмехнулся, — среди моих пациентов от уколов никто не умирал. Разорвал её рубашку, даже не пытаясь сощурить глаза от волнения. Под ключицей сиял огромный лиловый синяк, ниже, между рёбер, — узкая дыра, противно пахнущая ржавчиной. А вокруг мелкие листья, окрашенные кровью, веточки, какие-то цветы. Мирон равнодушно смахнул тряпкой всю эту лесную картину. — Всё будет хорошо, — меланхоличная врачебная ложь. — У тебя сломана ключица и повреждено лёгкое… хотя я не уверен, — Мирон впервые нервно оглянулся. Шум приближался. С шумом — титан. — Я не могу точно определить глубины дырки. Но не бойся, — он налил жидкость из флакона на бинт и положил на ребро, с силой вдавив, перекрывая доступ инфекции. — Я спасу тебя. У него не было выбора. Никогда не было. Потому что он никогда не был отдельным перстом, личностью, силой. Однажды, давным-давно, он очень хотел попасть сюда, за Стены, но всё разрушилось. Теперь он здесь, и ничего, кроме бешеного желания прекратить этот ужас, у него нет. Саша, конечно, выживет. За пару дней в больнице её легко поставят на ноги. Кашлять будет больно, но жить-то останется. Если сейчас титан, который чуть-чуть задержался, подойдёт к ним, то всё будет зря. Саша умрёт, он тоже. Мирон понимал это так же ясно, как и то, что в ране Браус его вина: надо было быть строже. Да, она солдат, а он никчёмный докторишка, но это его работа — заботиться о таких, как она. Как же там? «Клянусь богами: Синой, Марией и Розой — честно исполнять данную мне работу, служить нормам морали, что передали мне мои учителя, хранить тайну, нести пользу в дома, где есть больной, ставить жизнь выше всего и…» А про «бросьте больного, если за вами гоняется титан», нет ничего. Поэтому сейчас Мирон, повторяя в голове эту клятву, а ещё и десяток молитв, поднялся вверх, сжимая в руке клинок. Не свой. Сашин. Это было смешно. Ну как же его так угораздило? Сколько прошло времени с начала? Час? Минут сорок? А он уже летит навстречу скорой смерти, всячески пытаясь не закричать от ужаса и не сбежать. Это было бы проще и логичнее всего — его бы даже никто не осудил, тут люди понимающие. Но Мирон не мог. Его бы поняли, а он — нет. Но, когда пасть титана хлопнула совсем рядом, он успел лишь дёрнуться назад. Титан замахал руками и, будто падая, двинулся на него. Хлоп. Пасть стучала, как каменные плиты, и Мирона спасало только дерево, чуть прикрывшее его. А потом титан, точно одумавшись и смекнув, провёл рукой, цепляя трос, как ниточку. Мирон коротко вскрикнул и полетел вниз, всячески пытаясь ухватиться за дерево. Ладони разодрало в мясо. Не обращая внимание на боль, Мирон, охваченный остервенелым желанием выжить, лишь крепче вцепился в дерево. И откуда-то сверху посыпались ветки. Прищурившись, он кое-как согнулся, ощущая, как на него водопадом осыпались листья, сучки, летела пыль. За всем этим шквалом он не расслышал, как затрещал вначале трос, а затем и само дерево, сгибаемое, как тростинка, рукой гиганта. Перед глазами вначале пронеслись крутящиеся в смешном урагане листья, затем голубое небо — такое чистое, что и умирать не страшно. Земля же оказалась чуть влажной, колющей травами, как рапирами. Смешно и горестно оттого, что даже в момент, полный страха и отчаяния, Мирон не мог перестать думать и цепляться за обрывки мутных воспоминаний. …Двадцать шагов по комнате, три шага назад. Каблуки сапог отбивают тихий марш. Сзади многозначительно хлопает дверь. Он оборачивается так резко, что едва не падает. Рот раскрывается, но уже никогда не вспомнишь, кричал он или нет. Что было задано в тот момент, когда в комнату вошёл его лучший друг, дрожащий от страха? Мирон никак не мог вспомнить, сколько бы ни пытался. В той части памяти навсегда одна лютая не раздираемая тишина. Будто стальной купол опустился на голову и всё сжалось, панически разделив больное от здорового. И, поднимая голову, желая слезящимися глазами рассмотреть кривую морду, представшую перед ним, Мирон в каком-то безумном бреду пытался снести этот чёртов купол. Это так далеко и так трудно, что даже смерть не поможет. Потрясающе. Раздался знакомый звук — так натянутый трос вибрирует при ослаблении скорости. Значит, кто-то приземлился. Рядом. Где-то совсем рядом. Он широко раскрыл глаза, хотя всё его естество алчно желало обратного — больше никогда ничего не видеть. Никогда и ничего. — Ты… Ну, конечно.
