Хава нагила.

      Вверху — чёрная дуга покорёженного дерева, что кое-как удерживала на себе ворох веток, листьев и гнилых досок. Но… держит ли?       Ноги утопали в противной жиже, вязкой и пахнущей плесенью. Леви брезгливо поднял ноги, пытаясь стоять буквально на носках, лишь бы не измазать казённые сапоги.       Над головой трещали ветки, и птица, так неаккуратно терзавшая их, встрепенувшись, улетела.       Леви обернулся. Вход в пещеру был прикрыт ветками ивы, и рассветное солнце чуть лениво уже коснулось её желтоватых листьев. Где-то вдали, тронутая солнцем, раззяв свою уродливую пасть, пробудилась смерть. — Просыпайся, — сказал Леви, заходя в глубь пещеры. Отвращение на его лице появилось с той же скоростью, как и хлюпает грязь под подошвой. — Я уже минут сорок не сплю, — выдохнул Мирон, всё ещё лежа на холодной земле, кое-как устеленной травой. — Больно спать.       Леви кивнул. Он понимал. Ему вот спать противно. А ещё свет, скорый, яркий, манящий, мешал.       Они добрались сюда быстро. Гроза била по деревьям, мешая видеть, а ветер подгонял их, как строгий учитель. Они едва смогли пройти ещё пару километров, как вдруг всё осветилось белым светом и где-то вдали возник огонь. Идти вперёд было нельзя, а сзади острым кинжалом, уничтожая всё, бил смерч. Пришлось укрыться в крохотной пещерке подле странно торчащего в лесу пригорка. Здесь воняло так, что первые минуты Мирон и Леви просто дышали в раскрытые ладони и щурились так, словно их впервые вывели на солнце.       Мирон выглядел плохо: начиная от бледного лица, заканчивая глупой улыбкой, рассчитанной на то, что Леви успокоится и не будет нервничать.       Леви, знавший поле боя от и до, конечно, не нервничал. Он был просто зол.       Не спрашивая Мирона, он просто толкнул его на землю, накидал сверху крупных листьев, ругнулся коротко и ёмко, а затем ушёл. Он не спал ни минуты, молча вглядывался в литую стену дождя. За ней, серой и блестящей, как клинок, не было видно ничего. Только изредка где-то вспыхивала молния и по стене пещеры шли размазанные тени.       Леви натягивал плащ так, чтобы прикрыть всего себя, дышал на раскрытые ладони, пытаясь согреться. Но одежда была мокрой, а ветер продувал и маленькое пространство пещеры. — Ты хоть согрелся? — Мирон старался, чтобы голос звучал с минимальными нотками заботы, но не вышло.       Он понял это и по смешку Леви, и по тому, как тут же мысленно одёрнул себя. — Извини. Это же мой долг. — Я в курсе. И да, я согрелся. — Подойди, — Мирон поднялся и протянул вперёд руку. — Ну же.       Леви сделал шаг и чуть наклонился, подставляя лоб к раскрытой ладони. — Холодный. — Доволен? — хмыкнул Леви, отстраняясь. — Было бы обидно, если бы сильнейший воин умер бы от простуды.       Какое-то время Леви думал, что Мирон шутил — и нет, ничего не отвечал, а его лицо, как и всегда, иронично-пустое, но вдруг заметил такое же выражение и у доктора. — Лучше бы о себе волновался. Ты сказал, что у тебя сломаны рёбра, но хоть жара-то нет?       Мирон чисто механически прижал тыльную сторону ладони вначале к кончику носа, затем ко лбу. Покачал головой.       То, что должно быть тёплым, было, лоб почти что ледяной. Он неспешно расстегнул куртку, постелил её рядом — Леви в этот момент, казалось, медленно моргнул, — помогая себе руками, перекатился на неё. Поднял края рубашки и, аккуратно уложив их на груди, потянулся к карману.       Живот был бледен, как лицо столичной барышни. Чуть впалый, ни намёка на крепкий пресс, внизу узкая жировая прослойка. Чуть выше, возле рёбер, синие пятна, которые, переходя ближе к бокам, становились зеленовато-жёлтыми. В одном месте пятно возвышалось здоровенной шишкой и чуть кровило.       Мирон поморщился и, склонив голову чуть ниже, прижав её к груди, тыкнул пальцем в шишку. И тут же закрыл глаза, морщась от резкой боли. — Помощь нужна?       Леви подошёл ближе, без всякого интереса разглядывая синюшное туловище Мирона.       Келёр проигнорировал. Сейчас он был вовсе не человеком.       Безликий организм, подчинённый старой выработанной годами системе. Абстрагироваться от боли, от всего, что могло помешать стать над своим телом. Стать больше, чем живой организм, перестать в принципе быть кем-то.       Достал из кармана хрупкую склянку, зубами оторвал мягкую крышку. На ладонь высыпались белые кругляшки таблеток.       Это не боль. Боли просто не может быть. Она там, в том жалком мирке, где он человек. Где он существовал.       Лёгкие сковала невидимая рука острой боли. Мирон поднялся выше на локтях и вцепился рукой в ткань куртки. Вдо-о-ох.       Он поднялся, чувствуя, как тело послушно исполняло его приказы, несмотря на дикую боль. Мирон не мог понять, сколько точно рёбер сломано, но, опираясь на врачебное чутьё, и не думал, что легко отделался. Стоило сесть, как кровь, пузырясь, полилась тонкой струйкой по животу.       Леви сел на корточки напротив. — Если инфекция…       Мирон поднял глаза так резко, что капрал не договорил. Понял. По взгляду — пустому, равнодушному, абсолютно потустороннему — понял.       Из кармана возник флакон с какой-то бледно-серой водой. Закусив край воротника, Мирон перевернул флакон, и жидкость, шипя, полилась на ранку, сливаясь с кровью. — Леви.       Тишина.       Голос у Мирона под стать взгляду — тихий, настойчивый, приказной.       Он вытащил из кармана скомканный бинт, приложил его к телу. — Затяни. Сильно.       Просить дважды не пришлось. Леви потянул резко и сильно, но прекрасно помня, что перед ним живой человек, и затягивал крепко, а не чрезмерно. Он действовал аккуратно, старательно избегая синяков. — Всё равно заденешь, — бросил Мирон, понимая это. — Обойдёмся без воплей.       Мирон выдохнул, прижимая ладонь к повязке. — Я бы не закричал, — и улыбнулся.       Леви сидел сзади на расстоянии вытянутой руки, и поэтому, когда, ослабев, Мирон умиротворённо опустился назад, его голова рухнула возле коленей капрала. От удивления Мирон недовольно цокнул, но не двинулся.       Даже здесь от Леви пахло накрахмаленной одеждой и крепким душистым чаем. — Красиво, — сказал Мирон, смотря на тонкий, изрешечённым ветками потолок. — В последний раз я видел такое очень давно. — Я знаю. В главном зале учебного корпуса рисунок на стене похожий. — Никогда бы не подумал, что вы, капрал, столь догадливы. — А я был там. Недавно.       Мирон усмехнулся. — По мою ли душу, сэр? — А знаешь, Шадис делает вид и очень качественный, что не помнит тебя. Наверное, есть веская причина. Что скажешь, Келёр? — Мы это уже обсуждали. — Никто не мешает нам повторить. Тем более, кажется, ты вполне себе цел. — Вашими молитвами. — Откуда тебе знать, что не моими?       Мирон вскочил и обернулся так резко, что бока словно сдавило. Его передёрнуло от острой боли, но, выдержав и её, и потемнение перед глазами, он чуть приблизился к Леви, делая расстояние между ними совсем уж жалким. — Если твои молитвы столь ценны, то почему бы тебе не помолиться за нашу дорогу? — Здесь я рассчитываю исключительно на себя. — Потрясающе.       Леви склонил голову на бок, чувствуя, как усталость, бродившая где-то совсем рядом, наконец отворила двери. — Шадис помнит всех. Спрашивал меня про какого-то офицера, что был аж в выпуске вместе с Моблитом. А это было, знаешь ли, давно. Что же ты натворил, придурок, что даже говорить нельзя? — Я был не один, — выпалил Мирон. — Эта история не моя. Она принадлежит всем нам. Просто… — он медленно облизал губы, — в один день один человек пересёк черту, которую нельзя было пересекать, а второй человек в другой день стёр эту черту, совершив новый проступок. — А ты был первым или вторым? — Я — третий. Но нас было четверо. — Что сделал ты? — настойчиво спросил Леви, и его серые глаза стали совсем тёмными. — Забрал себе то, что принадлежало этим двум людям. — Украл? — Вину можно украсть?       Леви медленно покачал головой. — Ты что, взял на себя чужую вину? Вот идиот. — Ну да. Хотя это и моя вина тоже. Веришь, каждый день про это думаю, и всё чаще понимаю, что — да, это моя вина, ничего чужого я не забирал.       …Жёлтый наряд покрыт кровью. Он смотрит перед собой и, не в силах оторвать взгляд, чувствует, как кто-то ударяет его по лицу. Снова и снова. Перед глазами жёлтое становится красным…       Мирон мотнул головой, прогоняя внезапные воспоминания. Снова — не сейчас. — Я просто хотел сделать кое-что правильное, но не рассчитал силы и вляпался в дерьмо.       И он замолчал, наблюдая за тем, как Леви, будто ныряя в ледяную воду, вначале глубоко вздохнул, затем откинул голову назад. — У меня был выбор, но я думал, что делая так, я защищу тех, кто был мне дорог.       Леви смотрел в глубь пещеры, мрачные тени бродили по шатким стенам. Где-то вдали сверкала молния. — В итоге я потерял всё. Хотя… вру, — Мирон тихо засмеялся, возвращая Леви в сырую пещеру. — Если бы не тот случай, я бы и не стал врачом. А я ни капли не жалею. — У меня тоже был выбор, — тихо, но уверенно заговорил Леви, всматриваясь в лицо Мирона, будто проверяя его. — И ты… жалеешь? — А у меня есть на это право?       Мирон пожал плечами. — У нас, как ни крути, нет времени на то, чтобы обсасывать эти моменты из прошлого. Если ты будешь сидеть и целыми днями думать о своей вине, то сам себя и сожрёшь. Может, я был тогда не прав, может, всё, что есть теперь — это наказание. Но слушай, доктор, какое чёртово право мы имеем ныть о том, что сделали, если ничего, блять, не исправить, а ответственность исключительно за нами?       Мирон не ответил. Просто нечего было сказать. Протянул руку и осторожно коснулся зелёного, как хвоя, плаща. — Он тебе очень идёт.       Как и поле боя. Как и меч. Как и кровь.       С ума сойти.       Мирон вдруг ощутил странную потребность, возникшую вместе с самим родом человеческим, идущую от Адама и Евы, а может, и от Змия, Древо обвившего. И, подчиняясь ей, подался вперёд, утыкаясь холодным лбом в плечо капрала, желая нутром впитать толику человеческого тепла. Раскусить этот манящий плод в попытках узнать, что за чувство накроет при соприкосновении двух инородных тел. — Ты чертовски тёплый, — радостно заметил Мирон. — Не трогай меня грязными руками, — предостерегающе сказал Леви, рефлекторно отстраняясь. Кулак сжался сам собой. Но, впрочем, не бить же его за то, что касается. Да?..       Мирон резонно отметил: — Руками я не трогаю.       И продолжал упиваться чужим теплом, запахом чуть пропахшей потом одежды, звуком падающего с небес ливня. Опустил руку на спину капралу и почувствовал под ладонью холод. Тут же в мозгу что-то поменялось и человек снова отступил. Мирон стремительно провел рукой по спине, будто пытаясь что-то нащупать. — Верх мокрый. Снимай куртку, рубашку можно оставить. Костёр мы не разведём, но ты вообще и без куртки прекрасно справишься. — А если замёрзну? — иронично поинтересовался Леви. Кулак до сих пор был сжат. — Не замёрзнешь.       Мирон, чуть шатаясь, поднялся. Дождался, пока Леви скинет с себя куртку. Потянулся за флаконом с серой жидкостью, чуть потряс её, чтобы осевшие на стенках капли, слились с основной массой.       Спина у капрала чуть загорелая, крепкая, с явно выраженной мускулатурой. Лопатки чуть торчали, но всё-таки идеальная осанка.       Мирон налил пару капель прямо на спину и быстрыми уверенными движениями начал втирать. Кожа тут же становилась чуть красной, горячей.       Леви морщился от резкого запаха, недовольно наклонял голову ниже. В носу противно щипало, а глаза начали слезиться.       Они тут слишком долго, и пора бы уже идти. И что этот доктор вздумал? Леви бы прекрасно перетерпел и ледяную куртку, и колющее чувство на спине. Он и не такое терпел. Замёрз бы, подумаешь.       Такие, как Леви, в принципе не могут страдать. Им просто никто не дал разрешения. Он мог бы пройти и сотню километров, ни разу не пикнув и не посетовав на судьбу. И шёл же. Приходилось.       Когда Мирон втирал вонючий раствор ему в кожу, он вдруг уловил где-то на окраине сознания странную картинку — листочек вырванного прошлого.       Женщина, чьё лицо скрывают длинные чёрные волосы, гладит его по худющей груди, втирая мазь из толчённой травы. Руки у неё удивительно тёплые и приятные. Иногда она поднимает голову и слегка улыбается ему, будто извиняясь.       Леви казалось, что он летел, а трос вдруг оборвался. Он даже раскрыл рот, пытаясь сделать быстрый вздох.       Мама.       Слишком давно не видел.       Слишком давно не вспоминал.       Слишком давно нет.       После матери, тихой и отчуждённой от всего, за ним никто больше не ухаживал. Кенни качественно не умел делать ничего, кроме смертей. Изабелла совершала жалкие попытки проявить некое подобие заботы. Но она была чересчур мелкой для этого.       Леви даже привык к тому, что банальное проявление заботы от другого человека стало для него чем-то совсем уж чужим. Он даже забыл как это: простые движения, жесты, желание сделать хорошо. Ему, Леви, хорошо.       Ему, блядскому лучшему воину чего-то там, хорошо.       Не потому что он вот этот самый воин — ха-ха-ха, представьте, — а потому что так хочется.       И даже не во имя человечества.       Добрый день.       И они будто поменялись местами. Леви, позволяя себе расслабиться, упал назад. Пещера перевернулась, всё полетело с ног на голову, ветки над головой возникли перед глазами, всё такие же хрупкие.       Откуда-то сверху, перекрывая ветки, на него смотрел Мирон. Его сосредоточенное лицо выглядело недовольно.       Леви впервые за очень и очень долгое время ощутил чувство призрачного покоя. Ему не мешал ни холод, ни грозящее чувство тревоги из-за титанов где-то там, за стеной дождя. Он позволил себе подчиниться тягучему желанию почти что первобытной силы.       Желанию принять то, что не заслужил.       Чужую заботу.       Которую он, Леви, точно не мог получить просто так, потому что был из тех глупцов, что ни разу не делали ничего как надо, достойно. Он был просто сильным и за это получал своё право жить. Но вот на такое он был не вправе рассчитывать.       Это неправильно.       Это не для него.       Это…       Мирон наклонился, и его лицо оказазалось совсем близко.       Это не смешно.