Хава нагила.

— Что это, блять?       Мирон сделал вид, что не слышал, и продолжил дальше сидеть на полу, скрестив ноги. Он с утра был здесь. В кабинете отчего-то слишком уж душно, а если открыть окно, то сильный ветер гнал в помещение пыль с улицы. Взял с полки пару книг, свои записи и уселся в коридоре, стараясь никому не мешать. Да и не мешал: с рассвета все ушли на тренировку по рукопашному бою, изредка раздавались чьи-то голоса, но тут же затухали.       Он спокойно сидел тут уже несколько часов и закончил читать книгу по хирургии — к слову, довольно простенькую и весьма устарелую. Уже откинул её в сторону, как рядом замаячил знакомый силуэт. — Это коридор, Келёр, а не дом отдыха. — Правда? — он медленно моргнул и поднял голову. — Не знал. Со стороны не отличишь.       Мирон усмехнулся и захлопнул книгу. — Ладно, я прекрасно понимаю, что у тебя день пройдёт зря, если ты ни к чему не придерёшься, но сейчас уж ты перебарщиваешь. — Откуда столько дерзости у простого врача? — Откуда столько занудства у простого капрала?       Леви вздохнул и опустился рядом, стараясь не испачкать чёрный пиджак о стену.       Коридор был узок, как тропа в лесу, и белый свет солнца, доходивший сюда с улицы, проникал в овальное окошко, покрытое сетью кованных решёток.       Они не общались несколько дней. Леви был занят буквально сотней отчётов, бегал, как новичок, по всем этажам, выходил наружу, писал рапорты. Эрвин был требователен к бумаге: с него тоже требовали. А всю эту волокиту, несмотря на возмущения, тащил на себе Леви. Потому что, во-первых, он умел, а во-вторых, Смит доверял ему с какой-то исключительной снисходительностью. Даже был готов терпеть, когда Леви, предпочитая уборку бумажной волоките, тянул с отчётами.       Мирон, в свою очередь, волнуясь за Сашу, проводил время с ней. Девушку быстро прооперировали, наложили швы. И теперь она, как он и думал, была в порядке. Правда, каждый раз, когда кашляла, её лицо искажалась от боли. Но ничего. Это тоже пройдёт очень скоро.       А ещё был Эрен, который, конечно, регенерировал и был практически неуязвим. Но за ним тоже приходилось следить. Мирон провёл несколько анализов, рассмотрел парня, доложил о своих наблюдениях Ханджи.       И, в конце концов, был десяток тех, кто оказался ранен или что-то сломал на вылазке. За эти два дня Мирон провёл более десяти операций, сделал сотни перевязок. Он не спал, не ел и всячески пытался не грохнуться в обморок прям во время очередного осмотра.       Халат был в крови, он бросил его на пол. Последние операции он проводил так, в рубашке. Перчаток было мало, и в конце он отказался и от них. Помощник лил ему спирт на руки, и Мирон с каменным лицом мыл их.       Дни превратились в один сплошной поток, полный криков и крови. — Трое умерло, — сказал Мирон. — Когда? — Вчера. — Понятно.       Леви не посмотрел на него. Он давно привык к смертям и прекрасно знал, что для врача они тоже не в новинку. Мирон говорил просто, его голос звучал сухо. Умерло трое. На улице ветрено. — Ты не виноват, — Леви сам не понял, почему сказал это. Произнёс и тут же захлопнул рот. — А кто виноват? — грустно усмехнулся Мирон.       Леви медленно повернулся к нему. — Я? — Ты-то почему? — Да кто знает? — Леви провёл ладонью по волосам. — Кто-то должен быть. Иначе в чём вообще суть? — Не хочу думать, что кто-то из нас виновен, да и вообще, ты прекрасно знаешь… — Это титаны, да. — Именно.       Они наконец-то смогли посмотреть друг другу в глаза, будто ранее, гонимые делами и желанием сделать хоть что-то, старались абстрагироваться. Леви разглядел желтоватые синяки под глазами Мирона и красную тонкую сеть на белках. — Поспал бы ты.       Мирон скривился. Леви сам выглядел чуть осунувшимся, волосы растрепались. Зато одежда, как всегда, оставалась исключительно чистая. — Эй, как рёбра?       Доктор плавно приподнял тёплую серую кофту, показывая чистую повязку. — Болят. И долго будут болеть, но это нестрашно. Это малая плата за происшедшее. — О, очередная порция вины?       Мирон резко сжал пальцы в кулак. — Будто это вас, капрал, волнует. — С чего ты взял, что нет?       Это походило на простую игру в гляделки с добавлением ёрничества. Мирон уже забыл, с чего вдруг да и с каких пор всякое его общение с Леви превращалось в такие вот иронические удары.       Не сказать бы, что ему не нравилось. В детстве сёстры часто ругались с ним, но ему, как мальчику, приходилось держать себя в руках. Братьям он, конечно, мог бы врезать, а вот с девочками стоило просто спорить и дерзить. Но одно дело там, в далёком детстве, а другое — здесь. Да и с кем.       Как-никак, капрал Леви — боже, до сих пор он помнил эхо восторга в городе, когда они въехали в Ворота и люди увидели собственную легенду, — был человеком взрослым и статусным для таких вот игр. Но… они оба никак не могли прекратить эти жалкие пререкания. — Моя вина — это ведь сугубо моё дело. Я имею в виду, что никто не может лезть в это до тех пор, пока я сам не пропущу. И вот, Леви, иногда мне самому страшно заглядывать в логово своей вины, поэтому туда я точно никого не пущу.       Леви несколько секунд молча смотрел перед собой. — Я чем-то напоминаю человека, что будет лезть в чужую жизнь? — Вчера я резал мальчишку… ну, знаешь, рыжий такой. Капитан, кажется, хотя это ведь не важно, да? У него ног не было, и кровь хлестала так, что у нас весь этаж был в алых разводах. Мы три часа просто пытались остановить это кровотечение. Кое-как вышло, — Мирон сделал паузу, чуть ослабил ворот рубашки. — Потом я сшивал его раны. Очень долго сшивал, кажется, до двух часов ночи. Ханджи держала мальчишку за руку, а потом, когда у нас закончились опиаты, она закрыла ладонью его рот. В пять часов утра он умер.       Мирон вздохнул — коротко и быстро. Странное чувство никчёмной пустоты, что возникло из-за слов. — Я видел, как Ханджи моет руки, как помощники стирают простыни, как труп уносят куда-то. Но я не видел других вероятностей. Я знал, что он умрёт. Всегда знал. Его ещё не успели внести ко мне, а я уже знал. Смерть… она, знаешь, воняет. Но я всё равно его резал и мучил. Скажи, Леви, я влез в его жизнь или это никогда не было по-настоящему моим выбором? — К чему это ты клонишь? — Ведь на самом деле неважно, кто ты и уже тем более, как выглядишь. Иногда у нас просто нет другого выбора. — Когда нет выбора, ты труп. — Врачи, выходит, практически всегда мертвы. — Ты понял, почему резал мальца? — Ага, — Мирон резко поднялся и, уперев руки в бока, выгнул спину. — Совесть никак не позволила сказать даже самому себе: «Ой, ну что делать, всё равно подохнет». Это же просто — спасти человека, а вот вытащить с того света куда сложнее. — И ты не вытащил. — И я не вытащил. — А… бывало?       Мирон не ответил.       Он вообще не любил обсуждать работу. Это не та деятельность, о которой можно уютно поболтать за чашечкой чая с утра пораньше. Да и, чтобы он ни делал, руки до сих пор чуть дрожали. Про боль в висках и говорить нечего. Голова трещала так, словно изнутри её методично резали на куски, пытаясь продырявить черепную коробку.       Мирон порой вёл статистические данные этой боли. Записывал время, промежуток, силу в тетрадку и потом следил за увеличением симптомов. Занятно: с приходом в Легион боль усилилась и стала повторяться чаще, чем когда-либо прежде.       Это даже странно. Ведь, несмотря на нервную работу, тут было комфортно, кормили хорошо, да и не требовали от него сверх мер. Мирон немного скучал по старому-доброму госпиталю, где в мирное время ничего грандиознее перелома руки не случалось. Но, с другой стороны, там он мог только сидеть в своём кабинете, что порой превращался и в спальню. А здесь можно было гулять по огромному тёмному замку, слушая беглую речь солдат, иногда даже болтать с ними: детишки округляли глаза, по-идиотски выпрямляли спину. Тут много книг, с Ханджи можно было переговорить про новые методы исследования — правда, она дикая фантазёрка и порой у Мирона сердце кололо от её версий. Нет, здесь неплохо.       Только голова сильно болит.       Леви до сих пор сидел и смотрел на Мирона снизу. Вернее, взгляд его был направлен на стену, точно он о чём-то думал и не был готов прерываться. Стена была, конечно, идеально белая и чистая — как и всё здесь. А тень от Мирона выглядела чуть сутулой. Леви медленно моргнул.       Они же недавно были рядом — настолько рядом, что куртка пропиталась запахом Келёра и её трижды пришлось стирать. Мирон — упрямый человек с той неподдельной радостью в глазах, от которой что-то внутри дёргалось и замирало у самых лёгких. И вот он снова рядом, но Леви сколько бы ни смотрел, не видел ни следа. Это был совершенно странный человек. Другой.       Мирон двигался сдержанно, коротко смеялся, говорил отрешённо. В нём сквозила ирония, которой хватило бы на сотню солдат, и столько же потаённой усталости. А ещё было сложно сказать, он отрешён или, наоборот, крайне сосредоточен. — Я так и не сходил домой, — вдруг сказал Мирон. — Собираюсь пойти сегодня, а то, если потяну ещё немного, Анна придёт сюда сама, — он коротко усмехнулся. — Не хочешь пойти со мной?       Леви показалось, что он ослышался. Но переспрашивать не стал. Во рту было сухо из-за терзающих мыслей, а произносить слова казалось невыносимо сложно. — Ну, — Мирон наклонился, и его заросшее щетиной лицо возникло перед глазами. — Идёшь?       «Что мне там делать?» — пронеслось в голове капрала, но он всё-таки неспешно поднялся. Бросив беглый взгляд на Мирона, прошёл мимо. — Погоди, я возьму пиджак, — в спину ему ударил короткий смех Мирона.

***

      Во всякой прогулке были минусы, и два из них являлись очевидными. Во-первых, грёбаное солнце, которое, хоть и осень, палило, как ненормальное, и слепило глаза. Во-вторых, толпы вечно куда-то спешащих людей. Это же невыносимо.       Леви, предчувствуя долгий день, глубоко вздохнул и обернулся.       Мирон стоял на широком крыльце штаба Легиона и выглядел ну не то чтобы счастливо. Так… в меру радостным ублюдком. Отвернуться — глупо, а пялиться — тоже не очень. Леви закрыл на мгновение глаза, искреннее надеясь, что этот придурок исчезнет. — О, уже предчувствую мамин пирог с картошкой и грибами.       Мирон терпеть не мог материнскую еду. Она готовила только на праздники, а в их семье отмечали только одну вещь — свадьбу. Каждый раз, когда мамаша, умело распорядившись красивым личиком одной из дочерей, выкидывала ту в чужую семью, они накрывали стол. Мирон, росший с четырьмя сёстрами, бесконечно любил каждую и никак не мог смириться с тем, что их, совсем ведь ещё девочек, отдали вот просто так. Ах да, за Анну они получили сервиз и десяток кружевных скатертей. Брак был удачным, ничего не скажешь, гуляли несколько дней, оплатили все долги разом. И пирог был вкусный. Правда вкусный.       Он бы не ходил домой сейчас. От матери ничего толкового не услышишь: она в очередной раз посетует, что он никак не женится, потом прижмёт к большой, больше похожей на флягу груди. Анна, конечно, будет рада. Он любил её больше всех в семье и ради солнечной улыбки младшей сестры был готов на всё.       А ещё был Леви.       Хмурый и, кажется, вечно усталый капрал, который, наверное, никогда не видел длинного стола, не слышал шума родных, не жрал этот чёртов пирог. С пылу-жару. Ешь осторожно, картошка сыплется.       Его, Леви, надо просто отвести, пропустить через калитку. Вначале — тут Мирон не сомневался — Леви будет ёрничать и напоминать ежа, а потом под очарованием Анны и теплотой дома расслабится и, может, даже поест. Уж, слава Розе, мать была чистюлей.       Конечно, Мирон не строил иллюзий и даже в самой откровенной фантазии Леви просто ел, а не рассыпался в комплиментах, лучась от счастья. Но такой расклад его тоже устраивал. Оставалось только Леви до дома дотащить. — В шесть у меня встреча с торговцем чая, надо закупиться на месяц.       На-ча-лось.       Мирон покачал головой и спустился вниз по ступенькам. — Командор Смит, помнится, сказал, что теперь мы что-то вроде напарников, поэтому почему бы нам не побыть немного вместе? — Это отвратительно звучит.       Мирон невольно кивнул.       По субботам в Тросте шумно. Торговцы, приезжающие со всех земель, выставляли свой товар на базаре, что открывался в самом сердце города. По улочкам, что находились на юге Троста, развешивали пёстрые флажки и проводили маленькие ярмарки, щедро благословленные губернатором. Ходили упорные слухи о том, что за крохотное местечко на таком празднике фермеры должны были выплатить кругленькую сумму. Но все разговоры обрывались, стоило жителям города увидеть аппетитный творог, мягкие сливки, что переливались из кувшина в кувшин, белое, как облака, молоко.       Возле Стен, не доходя до Ворот, можно было встретить ряженных в чёрные платья церковников. Они медленно прогуливались по пыльной дороге, бренча медными цепями. По субботам они собирались в группы и, чуть склонившись, просили у проходящих мимо людей немного мелочи. В субботу в церквях, как и во всём Тросте, шумно и гулко, точно от каменных стен улетает в воздух эхо.       Сегодня была суббота.       Ещё возле Легиона Леви учуял запах выпечки и кислой сметаны. Поморщился. Торговец чая ждал его на мосту — а туда ещё бы протиснуться мимо пузатых купцов, кривых старух, что считали мелочь, и прыгучих детей. Эрвин с непроницаемым взором отсчитал ему зарплату и выдал её в крохотном мешочке. Леви промолчал, но монет в этот раз было меньше, чем прежде. — Я живу вон там, — Мирон указал рукой на мелкие дома внизу города. — Надо будет немного пройтись. — Как угодно. — Тебе не нравятся выходные, да, Леви?       Тишина.       Снова. — Лучше бы остался в кабинете и занялся уборкой? — Мирон коротко ухмыльнулся.       Это, конечно, только новобранцы и те, кто видел Леви два раза, думали, что он параноидальный чистюля. Капрал любил порядок, но до абсурда никогда не доходил. Мирон за всё время работы рядом с Леви видел, как в штабе проходила генеральная уборка всего раз семь. Правда, полы мыли с каким-то остервенением — дважды в день и стараясь не оставлять разводы. — Вот, знаешь, — Леви посмотрел на него, — не отказался бы. — Брось. Здесь весело. По крайней мере, лучше, чем там. У меня в комнате все вещи воняют кровью, а я больше не в состоянии это нюхать. — Мирон, — рука как-то дёрнулась, словно в желании поймать бабочку. — Это не… — А ну прекрати! — Мирон сам не ожидал, как резко его голос сорвётся на крик. Замолчал, упрямо захлопнув рот. — Это не твоя вина. — Моя.       Мирон напоминал ребёнка, тешившего свою вину, как любимую игрушку. Но он, даже понимая это, никак не мог прекратить крутить беспрерывно в своей голове этот шум.       Они быстрым шагом прошли по нескольким улицам, обошли ряд магазинчиков, откуда доносились голоса и звон монет. Леви выглядел задумчивым и более чем усталым, но на фоне не спавшего двое суток Мирона он казался вполне себе здравым. Вообще, если бы люди больше смотрели друг на друга, хоть на мгновение вынырнув из омута своих проблем, то эти двое показались бы им скорее мёртвыми, чем живыми.       Впереди, загородив собой мелкие дома, стояла старая церковь, украшенная изображением святой Розы и квадратами витражных окон. — Я хочу… — Мирон неловко замолчал, чувствуя, что вот-вот скажет глупость. — Ладно, забей. — Если хочешь в церковь, не издевайся надо мной и говори сразу.       Мирон слабо кивнул. — Пошли.       В последний раз Леви был в церкви в десять лет. Приходил туда в рваной рубахе и стоял на стрёме, когда Кенни вырезал группку церковников, задолжавших его начальнику золота. До этого походы тоже были особо непримечательные: то вымаливал хлеб для матери, то для себя. Эти воспоминания были такими старыми и до кошмаров болящими, что Леви просто решил никогда больше не думать об этом. Никогда.       Но вот он, толкнув скрипучую дверь, входил в зал церкви. В нос сразу же ударил плотный запах пыли и старого дерева. Леви поднял голову и увидел, как пыль, танцуя в воздухе, поднималась выше и выше к самой округлой крыше и терялась среди лучей белого света, пронзающих зал. Вокруг стояли обуглившиеся свечи, и к треснутому полу прилип воск.       Капрал бросил взгляд на Мирона, на каком-то исключительно интуитивном уровне желая убедиться в том, что тот был в порядке. Мирон смотрел на него.       Пыль, сорвавшись с резных статуй, взлетала вверх.       Святая Роза, облачившись в дворцовый наряд и надев тиару, взирала с алтаря. У её ног лежали венки полевых цветов, со временем ставшие жёлтыми, точно мелкое золото, украшавшее вход в церковь.       Леви уселся на длинную скамью и откинул голову назад. — Знал бы ты, как много людей лечится воском и всякими церковными примочками.       Мирон флегматично махнул рукой, демонстрируя своё отношение к бытовой медицине.       Его слегка мутило. Ладан резал горло своим въедливым запахом. После долгих минут в церкви он с удивлением осознал, что покой не спешил подходить ближе, а внутренняя тоска стала куда сильнее. — «Хочешь найти счастье — ищи его в церкви», — простонал он, передразнивая Анну. — Я же правда верю. Ну, — Мирон кивнул в сторону Розы, — я не могу не верить. — Ты же врач, — бросил Леви. — Если я не буду верить, то у кого мне прощение просить? — спросил Мирон.       Он выдержал паузу. — Ты меня спас.       Леви поморщился. — Охранять тебя было одним из моих заданий на вылазке. — К чёрту вылазку! Я про это. Ты же мог не идти со мной. Мог, но пошёл. Иногда мне проще. Раньше я просто много гулял или запирался в кабинете, забрав с собой пару бутылок. Но в Легионе у меня не получается. Я чувствую… — Мирон закрыл глаза. — Чувствую, что не один такой. И какое у меня есть право страдать, когда все вокруг переживают сильнее? У людей погибли товарищи и друзья, а я просто никчёмный докторишка, который не смог верно выполнить свою работу. Ничего более.       Мирон чуть пошатнулся, и их плечи соприкоснулись. Он вздрогнул, но не отодвинулся, напряжённо вслушиваясь в реакцию Леви. — Я не хочу выглядеть жалко, но такое чувство, что с каждой смертью во мне умирает навык. Я теряюсь, и, чёрт возьми, как мне найти силы, чтобы вернуть назад хотя бы то, что я умел?       Леви устало вздохнул и повернул голову: густые волосы Мирона пахли лекарствами и почему-то солью. — Я говорил с Зоэ. По её мнению, ты отлично действовал и провёл несколько операций в удивительно короткий срок. Всё, как мы и ожидали. — Ты ни черта не понимаешь, — выпалил Мирон, чувствуя, как всё внутри сжалось, а сердце лихо устремилось вниз. — Наверное, не понимаю, — согласился Леви и закрыл глаза.       Он прекрасно знал, что будет дальше. На самом пороге церкви знал, но всё никак не мог выдохнуть и прекратить эту слепую борьбу с внутренним адом. Ладан противно щекотал ноздри, а тихие голоса прихожан звучали где-то очень далеко и казались очень неправильными.       Здесь только они и немыслимая тишина.       Рука Мирона, тёплая и сильная, опустилась на его ладонь.       Святая Роза смотрела на них, не моргая.