Х
7 сентября 2017 г., 19:36
— Лецисия, — Моблит выдавил из себя имя, как из тюбика остатки пасты. — Да, её звали Лецисия, как сейчас помню — красивая блондинка с кукольными глазами.
Захариус уселся рядом, чуть толкнув его, и, поставив перед собой початую бутыль, бросил:
— Я вообще думал, что ты в принципе только и делал, что сидел дома и учился.
Моблит резко отвёл взгляд и чуть поморщился, показывая, что все эти разговоры ему куда неприятнее, чем общество титанов.
— Да, по сути, всё так, — хмыкнул он. — Лецисия учила меня географии.
Зоэ так рассмеялась, что горячий чай потёк по её губам, падая на бежевую рубашку. Она махнула рукой, стряхивая капли, и, заливаясь смехом, бросила на друга взгляд, полный удивления.
— Ну ты и даёшь, старик.
Он молча развёл руками.
— Первая любовь, все дела, — поспешив прервать эти пытки, Моблит немедленно потянулся к бутылке. — А у вас что?
— Не помню, — дёрнул плечом Майк. — Давно это было, да и не любовь вовсе.
— А что?
— Хрень какая-то. Иногда в голове вспыхивает её образ, но очень нечётко. Зато хорошо помню её духи.
— Кто бы сомневался, — усмехнулась Ханджи.
— Запах мяты, яркий и сильный.
Майк провёл рукой по волосам, чуть приглаживая их. Они сидели во внутреннем дворе корпуса, прижавшись спинами к деревьям. Ужин закончился около часа назад, солнце, стекая лучами по серым стенам, стелилось у самых ног.
Говорить о прошлом, приятном и таком далёком, предложил сам Моблит. Совершенно случайно. Достав блокнот со своими рисунками, он неловко пролистал пару страниц и спросил остальных: ну, как оно? На желтоватой странице был кривой набросок девушки. Кто-то из прошлого. Моблит часто ловил себя на мысли, что всё чаще, вопреки желанию, вспоминал старый дом, матушку и случайных знакомых, что едва уловимо касались его жизни. В итоге он сам не заметил, как после короткого обсуждения его мазни — скорее это напоминало медленные пытки — беседа перетекла в более интимное русло.
— Адам, — выдохнула Ханджи, прикрывая глаза. — Ну и дебил же…
— Оп, — Майк резко повернул к ней голову. — Кто и когда?
— Жил по соседству, — Зоэ вальяжно вытянула вперёд ноги. — Мне было лет пятнадцать, кажется. Бегал всё время рядом, часто в гости просился. Знаешь, вёл себя, как полный дурак. Но, — она распахнула глаза и глянула на бледно-голубое небо, — хорошим был.
— Умер? — просто спросил Захариус.
— Съели.
— Понятно.
Мирон, сидевший чуть в стороне и слушавший их в пол-уха, медленно развернулся, просто желая взглянуть на людей, что так просто перешли от первых поцелуев к смерти. И ничего ведь не изменилось. Ханджи пила остывший чай из медной кружки, Моблит и Майк делили с друг другом бутылку кислого вина. Лёгкий ветер играл среди кружевной листвы.
— А что у тебя, брюзга? — задорно поинтересовалась Зоэ.
Мирон последил за её взглядом и напрягся, заметив знакомое мрачное лицо. А ещё невольно словил себя на том, что ему это действительно интересно. Собственное любопытство вспыхнуло на нём лёгким румянцем. Подняв ворот рубахи, Мирон опустил лицо.
— Вы вообще про что?
Леви посмотрел на остатки чая в кружке, затем перевёл взгляд на лицо Ханджи.
— Вино пьёте перед вылазкой? Вы что, ебанулись?
Майк засмеялся.
— Одна бутылка на двоих… прости, Мирон, ты не пьёшь, взрослых мужчин. Что тут такого? Да и не совсем же мы котята, чтобы делать перед выходом что-то, что может хоть как-то повредить.
— Ага, — кивнула Зоэ. — Меньше занудствуй, Леви.
***
Кислый запах протухшего молока заполз ему в нос и ударил в голову, вылавливая из омута воспоминаний. Загорелые руки обхватили его за плечи, а ловкие пальцы вонзились в лохматые пряди. Пытаясь рефлекторно отстраниться, он сделал шаг назад и наткнулся на нерушимую скалу. Повернул голову: Леви. Вздох. Мирон принял поражение и с обречённым видом шагнул навстречу матери. Женщина сильно щурилась, опиралась на толстую трость и уже не скрывала множество морщин на круглом пористом лице. — Наконец-то ты пришёл, — сказала она, смачно чмокнув его в щёку. — Соседи все уши прожужжали, мол, сбежал ты, чтоб в этой треклятой разведки не служить… Ой, Сина, — кажется, её полуслепые очи разглядели форму Легиона на капрале. — И вам здрасте, господин. Леви молча смотрел перед собой. Ему бы уйти, но беззубая улыбка женщины не казалась противной, из дома пахло ароматной едой, а впереди стоял Мирон, — а он впервые за всё время выглядел по-настоящему потерянным. Странно ведь. Там, на поле боя, он всячески пытался сдержать страх, пытался думать (и даже рационально), не кричал. А здесь, даже едва касаясь матери, он терялся, опускал глаза, будто искал помощи у самого воздуха. Домой Мирон приходил редко. Ещё работая врачом в госпитале, он старался находить миллион причин, лишь бы не появляться на пороге старой древесной постройки. Хижина стояла в самом конце улицы, и, доходя по пыльной дороге к ней, Мирон перебирал в голове все варианты побега. Иногда он заскакивал в лавку к мяснику, перекидывался с ним парой фраз, смотрел на кровь, стекающую по монолитному столу. Денег на мясо на этой улице ни у кого не было, но у мясника была неплохая повозка для доставки. А цена, чтобы снять тут домик, выходила дешёвой. Здесь жили по-настоящему бедные люди. Пару раз, возвращаясь в дом, Мирон наблюдал старушек, сидящих с протянутой рукой на заезде к улице. Он кидал им монету, чувствуя не то чтоб жалость — так, секундное размышление о низменности жизни и общем печальном исходе. Право, если бы не Леви и тот момент боли, когда Мирон отчаянно задыхался, пытаясь словить верёвку, подброшенную ему спасением, то он никогда бы не решился придти сюда. На пороге валялась мокрая, прогнившая тряпка, медная цепь, раскачиваясь на ветру, била о дверь. Будто всё неторопливо двигалось вперёд, а в одичалом прошлом стоял этот дом. Мирон покачал головой, чувствуя прилив грусти. В детстве всё было практически так же. Те же деревянные стены — доски в нескольких местах сгнили, скрипучий пол, распахнутое окно — ветер хлопал ставнями, торопливый стук мышиных лапок. Он всегда думал, что это временно и, покинув место однажды, никогда впредь не вернётся. Но письма, пропахшие этим кислым запахом родного дома, доходили до него и в столице, а на пороге смерти перед взором промчались, как в старом сне, давно покинутые комнаты. Из дома выпорхнула Анна — иначе не скажешь. На ней было лёгкое платье с широкими рукавами, украшенными кружевами. При каждом жесте кружево легко покачивалось, напоминая цветы акации на ветру. Анна сияла, как церковный алтарь, и источала то же трепетное тепло. — Брат! — нежные руки обхватили его шею. — Как же я рада! Он крепко обнял её, притягивая к себе. Еле заметный на взгляд живот уже неплохо ощущался при тактильном контакте. Сама Анна была, как и прежде, невесомой и хрупкой. Мирон вдыхал аромат её молодой кожи, чувствовал робкое биение сердца. Анна — не просто родная кровь. Он прекрасно помнил тот день, когда ему, совсем мелкому, принесли её и дали на руки. Белая кожа, розовые щёчки, парочка ресниц — пузатый младенец. Она кричала, не переставая, а, едва повзрослев, тут же стала топать ножками. Была шаловлива и шумна. Её звонкий голосок разносился над всей улицей вместе с пением редких птиц, и соседи с умилением глядели на то, как Анна росла: ещё недавно бегала в коротком платьице, падала, разбивая коленки, а теперь — смотрите-ка — приехала, беременная вторым ребёнком, невозможно красивая. — Идёмте! — мать махнула рукой в сторону дома. — А то пирог остывает. Леви бросил взгляд на небо: белые тяжёлые облака закрыли собой солнце и лучи, размашисто падая на голубой луг, сияли бледным светом. Лавка торговца скоро закроется: старик никогда не сидел допоздна. Скрипнул порожек деревянной постройки, распахнулась дверь, выпуская терпкий аромат свежей еды. Леви проводил скучающим взором Мирона и ощутил скрытую тяжесть в груди — будто, смахнув пыль со старого портрета, он увидел знакомые лица. Чьи-то пальцы схватили его за край рукава, без зазрения совести потянули к себе. — Пошли, — улыбнулась ему Анна. — Места за столом всем хватит. И тут-то Мирон обернулся, чтобы посмотреть на Леви из той части мира, где он окружён всем своим, родным, привычным. Обернулся и коротко кивнул. Воззвал. Ему, честно, страшно было идти вперёд и оставаться наедине с этим старым домом. В нём, где-то в комнате, скрыты его старые, покрытые коркой воспоминания. Там Мирон совсем один, глядит в хмурый потолок, ищет хотя бы намёк на причину идти дальше. А потом — даже в памяти — скрипит дверь и приходит гость.***
— Ты помнишь, как Марк пришёл сюда пьяный и заснул прям на полу, а ты на него накричала? — хохоча и хлопая ладонью по столу, вопрошала мать. Мирон скривился. — Ой, ну прекрати, — рассмеялась Анна. — Ты ещё вспомни историю о том, как он пьяный крал кур. Вот это была, конечно, эпопея! Леви, на мгновение перестав пялиться в тарелку, заполненную доверху картошкой и мелко порубленной капустой, чуть наклонился к Мирону. — Марк?.. — Брат. — А где он? — В гробу. Слишком быстро. Леви покрутил в руке вилку. — И они так просто говорят о нём? Я-то думал, он скоро появится и посмеётся со всеми. — Думаешь, кому-то есть дело до пропащего? — выпалил Мирон, поворачивая голову. — Марк, когда напивался, бил Амалию, а Анна его оттаскивала за волосы. То, что от него осталось хоть что-то, не вызывающее слёз, уже прекрасно. — У тебя ещё есть братья? На стол с грохотом опустился медный таз с кашей, в которой среди грязно-белых зёрен плавали куриные сердца. — Были, — уклончиво ответил Мирон. — Кто не умер, тот просто ушёл. Теперь у мамы есть только я. — И ты… — И я сам решил пойти за Стену, — Мирон посмотрел Леви прямо в глаза, не скрывая вызов. — Что ж, я не самый лучший ребёнок, но зато есть Анна. Она позаботится обо всём. — Ты любишь её. Зазвенели столовые приборы, в тарелку, осыпаясь, как с деревьев листва, повалилась каша. На старой тарелке расплылось масляное пятно. — Она же моя сестра, — дёрнул плечом Мирон. Ну, а матери ведь всегда было плевать на то, чем он занят. Только бы нёс в дом деньги, помогал семье, заботился. Мирон прекрасно понимал: чем бы он ни занимался, пусть хоть куски плоти от себя отрезал, мать ждёт только корм да воду. Здесь и не пахло цинизмом: мать, что выросла на этой грязной улице, получившая дом, как непрошеный привет от мёртвой родни, не могла думать иначе. Ей хотелось выжить, не сдохнуть в зловонной яме и дать обожаемым дочерям хоть слабую надежду. Мирон, единственный более-менее адекватный сын, был орудием этой нетленной мечты. Он это понимал так же отчётливо, как и то, что на отрешение матери от его жизни грех было жаловаться. Девочки всегда ближе к сердцу. Мирон посмотрел на то, как медленно и неумолимо пятно жира растекалось по металлической тарелке, а каша распадается на кусочки, поморщился. Перевёл взгляд на Леви, замечая, как тот молча глядел перед собой, тщательно пережёвывая аккуратно порезанное сердце. — Пошли, — встал изо стола так резко, что стул едва не упал, — покажу тебе двор. — Так он же не доел! — воскликнула Анна, бросая на брата взгляд, полный упрёка. — Погоди хотя бы пирог. — Потом, — махнул рукой Мирон, одновременно хватая Леви за плечо. — Мам, всё вкусно, но… Эй, — пальцы крепче стиснули ткань, — пошли, говорю. Леви поднялся, не сказав ни слова, аккуратно вытер салфеткой рот. Вышел из дома, чувствуя на спине взгляды женщин, не обернулся. Только на свежем воздухе он позволил себе тяжело выдохнуть и покачать головой. — Что, слишком грязно? Капрал отряхнул пиджак. — Не сказал бы. — Я думал, тебе противно. Я прекрасно знаю, что там очень грязно и воняет. Мама всегда забывает унести молоко на холод, вот оно и пропадает. А ещё эта плесень. У нас дом крайний, ветра… Леви склонил голову набок, пытаясь рассмотреть на лице Мирона хоть что-то, отдалённо похожее на черты Анны или их матери. Не вышло. — Твоя мать готовит очень вкусно, — спокойно произнёс он. — Да, на кухне грязно и много жира, но еда показалась мне отличной. Анна, честно говоря, очень умная и весёлая девушка. Уверен, муж счастлив с ней, — серые глаза равнодушно смотрели перед собой. — У тебя хорошая семья, Мирон. Поднялся слабый ветер, и, пролетев над двором, он коснулся высокой травы, чуть пригладив её. Запахло сухими листьями, пылью дорог и последними цветами этого года. Солнце, неторопливо уходящее за горизонт, ещё смотрело вдаль, устало размахивая прозрачным светом, — старая дама машет веером на балу, искренне надеясь на взор кавалера. Деревья чуть покачивались, роняя первые золотые листья. Мирон уселся на тонкую деревянную скамью, стоящую возле дома, устало провёл рукой по лицу, чувствуя еле заметное облегчение. — Это даже смешно. Леви прислушался. — Я так боялся, что тебе не понравится. — Почему? — Я не знаю, — усмехнулся одними губами Мирон. — Помнишь, мы говорили о тех, кого поцеловали впервые? — вдруг спросил он. Леви не посмотрел на него, так и стоял, рассматривая траву у своих ног. — Когда? — Ты ещё злился на то, что Моблит и Майк пьют вино. — А, — коротко выдохнул Леви. — Понял. Бесконечно занятная тема перед выходом за Стены. Лучше бы вы тренировались, дегенераты чёртовы. — Мы тогда пошли спать, потому что, честно говоря, слушать твоё занудство порой нет никаких сил, — ухмыльнулся Мирон. — Но всё же я не могу… — он сглотнул, пытаясь из разнообразия слов, блуждающих на языке, составить адекватное предложение. — Не могу не спросить: у тебя был кто-то? В смысле… ну это, ты делал что-то? — Что? Мирон тяжело выдохнул и опустил голову. В груди что-то защемило, и ему вдруг показалось, что он падал в обрыв, жалко размахивая руками. — Я, наверное, вторгаюсь в личное пространство и лезу туда, куда не стоит. Прости меня, капрал. Леви обернулся и, засунув руки в карманы брюк, прошёлся к скамье. — Ты хочешь знать, сосался ли я с кем-то? — Да. — Ну, было. Он набрал в лёгкие как можно больше воздуха и решительно пододвинулся к Леви. — Рассказывай! Вышло слишком по-детски. Мирон вцепился пальцами в край лавки, ощущая кожей её неровную поверхность. Леви медленно моргнул, будто к нему снова пристала надоедливая муха, которая, ей-богу, только что казалась мёртвой. Он бы спокойно встал и ушёл, но опыт подсказывал ему, что муха, имея крылья, полетит следом. — Это было не самое приятное происшествие, но жаловаться не стану. …Фарлан — чёртов ублюдок — заливисто хохотал и тыкал в него пальцем. Дитё, ей-богу. Им нет и двадцати, оба худые оборванцы, лишённые дома. Фарлан — высокий блондин с лёгким характером, ловивший на себе взгляды юных особ. Леви сжигал всё вокруг, не оставляя ни у кого права просто смотреть на него, пустого. Он колючий и грубый настолько, что даже у Фарлана порой не оставалось никаких сил. Фарлан скучающе водил карандашом по столу — знает ведь, что раздражает. Останутся следы, и кто, кроме Леви, будет потом их стирать? Потом, смачно зевнув, Фарлан бросил что-то про скуку, неловкость и… Леви не слушал. Ему нравилось крутить в руке нож, искать в отражении своё лицо. Леви сам не понял, как влез в это дерьмо, но очнулся уже, когда Фарлан, любезно опустив руку ему на плечо, кивал в сторону хорошенькой девчонки. Она сидела на лавке в парке, окружённая толпой галдящих детишек. Молоденькая гувернантка, рыжие кудри до пояса, большие сочные губы, руки, не знающие физического труда. Фарлан знал о ней только две вещи: она носила свои вещи в чистку чаще, чем кто-либо на этой улице; однажды, столкнувшись с Леви на базаре, она долго смотрела ему вслед. Фарлан кивал на неё и выжидающе смотрел на Леви. Оба — мальчишки, и Леви чувствовал, что от него так просто не отстанут. Всю плешь проедят, но смотреть с ожиданием чего-то невероятного не прекратят. Всё ведь началось с простого спора, что Фарлан сам придумал и сам же и выиграл. Прекрасно! «Если мы проживём месяц, ни с кем не конфликтуя, то я буду убираться здесь с утра до ночи, сделаю всё, что ты скажешь. Даже окна вверху вымою. А если нет, то ты сделаешь, как я скажу». Максимум, на что рассчитывал особо не слушающий Леви, — тупые просьбы что-то купить, принести. Но, блять, никак не это. — Давай ты переспишь с милой девушкой, а? Никак, блять, не это. Леви было проще кивнуть и сделать вид, что его всё это мало волновало. Спор есть спор. Но когда Фарлан хлопнул его по спине и кивнул на неё, от странного желания развернуться и свалить куда подальше внутри всё скрутилось тугим узлом. — И всё? — спросил Мирон. — Ну да. — Типа ты поцеловал её и ушёл? Рыжие локоны на подушке, пальцы переплелись, больно, воздух входил в лёгкие натянуто, с трудом, тяжело дышать, серый потолок над головой, пот в чёрных волосах, прозрачная слюна на алых губах, жар. — Нет, мы провели ночь. — Ясно. Мирон встал, чувствуя неловкое напряжение после рассказа Леви и в целом от разговора. У него не было ничего подобного, да и вообще беседы про отношения людей всегда давались ему с трудом, вызывая странный приступ стыда. — Скажи честно, тебе понравилось? Не оборачиваться. Не смотреть. Не показывать, как собственные щёки пылают от смущения. Идиот. Слишком много видел в жизни голых женщин, а до сих пор не научился лезть в чужое, спрятав скромность. — У неё в комнате было чисто, а она была доброй. Мирон не хотел думать, а уж тем более вспоминать. Но память любезно толкала его в бок, как старого приятеля, и показывала неторопливые кадры прошлого. И если у Леви они были медленными, отчасти даже красивыми и ничерта не терзавшими потрепанный рассудок, то Мирону тут не повезло. Он поморщился, стараясь немедленно взять себя в руки. Но привычная методика, используемая им вовремя операций, не помогала. Мирон опустил глаза и, присмотревшись к рукам, заметил мелкую дрожь. Странно: даже не почувствовал. — И всё? Леви кивнул. — Это не ответ. — Это лучшее, что я могу сказать спустя время, — Леви, казалось, вообще не волновало это прошлое. Ну было и было. Он отрешённо смотрел куда-то в пространство, вылавливая взором хаотично порхающую вокруг птицу. — А что у тебя? Мирон вздрогнул. Правда интересно? Это, конечно, глупо предполагать, что Леви может волновать этот вопрос. Но банальная вежливость была бы ему более чужда. Он вдохнул так много и так резко, что голова чуть закружилась, а птица, запрыгнув на дерево, раздвоилась. — У меня в голове есть ряд табуированых тем. Леви усмехнулся, поднимая голову. — И это одна из них, — не вопрос, простая констатация факта. — Но разве мы не должны быть честны друг с другом? Или ты снова пытаешься разыграть жертву? — Когда я это делал? — Всегда. Они встретились взглядом, и Мирон почувствовал, как тонкий клинок стали впился ему в горло. — Когда? — повторил он, примешивая в голос строгие ноты. Строгость ему не к лицу. У Мирона лохматые тяжёлые кудри и длинные ресницы. Он прекрасно знал, что от волнения краснели щёки, а руки дрожали так сильно, что Леви — он точно — заметит. — Иногда мне кажется, — тихо сказал Леви, — что ты пытаешься сбежать. — А бегут только трусы. — Я видел тебя там, за Стеной, и когда ты оперировал. Это… — Леви усмехнулся, ощущая эхо старой неловкости. — Это прекрасно. Но даже здесь, в собственном доме, ты как гость. Пытаешься стать частью чего-то, но никак не можешь понять? — Замолчи, — простонал Мирон. — Это — вот это, чёрт возьми, тебя никак не касается! Когда он проходил мимо Леви, сердце еле заметно дёрнулось, а воздух в лёгких осел, как камень, брошенный в реку. — Ты либо трус, — заметил Леви, ни капли не изменившись в голосе, — либо придурок. — Трус, который идёт за Стену? — громко спросил Мирон. — Видел и такое. — Ах да, — ехидно усмехнулся врач. — Как же я мог забыть. Ты же, наверное, видел всё. — Прекращай. — Ты всегда говоришь так, словно знаешь меня или пытаешься разгадать. Но я человек, а не карточный фокус, — Мирон прекрасно знал, что его слышно даже в доме и это надо прекращать: слишком шумно, эмоции лились из него, как вода из блюдца. — С самого первого дня ты смотришь на меня, как на что-то чужеродное и пустое. Да, капрал, я не солдат, и, вероятно, я вам всем чужой. Но я такая же часть Разведки, как и ты. Хочется тебе этого или нет, — конечно, не такой. Мирон это тоже понимал, но заткнуться было куда сложнее. — О, я не трус. И не страдаю жалостью к себе. Думаешь, у меня хоть раз было право на подобное? Когда я резал тех мальчишек, зная, что один умрёт, жалел ли я себя? Ох, нет. Если бы я только посмел… — он медленно покачал головой. — Если бы я правда был трусом, то сбежал бы из пещеры даже со сломанным ребром. — При чём здесь пещера? Мирон качнул головой, отдувая с лица прядь. — А я не знаю, — глупый смешок. Леви уже не хотел никуда. Он вдруг поймал себя на том, что эта длинная неухоженная трава под ногами ласково шелестела, воздух был полон звуков и негласных слов, а небо здесь, на окраине, оказалось удивительно чистое и красивое. — В последний раз я был в церкви очень давно, а про такие обеды… даже сказать не могу, когда сидел за столом с семьёй. — Извини. — Ты не понял, Мирон. Мне понравилось. Мирон стоял, впиваясь взглядом в пустоту пред собой. Он ощущал чужой взор на своей спине, и короткие волосы в верху шеи беспокойно шевелились в такт его прерывистому дыханию. Он несколько раз сжал пальцы в кулак, пытаясь собрать себя по частям, но всё с каким-то утробным грохотом падало в пропасть от простого осознания того, что-либо вот сейчас, либо никогда. Мирон даже не думал почему, он вообще не мог думать, только подчинялся отчаянному страху. Впрочем, страх как раз и должен гнать его прочь от этого сумасбродства, но всё было иначе, потому что от взрыва, создавшего миры, до нынешнего момента не было ничего, страшнее пустоты. И, когда рассудок окончательно отвернулся от него, Мирон круто развернулся, чтобы встретиться с серыми глазами Леви и уже навсегда потерять себя во всём этом аду. Он вздохнул — коротко и отчаянно, сделал шаг вперёд, чувствуя, как всё внутри натягивалось тетивой. Если не сейчас — то ведь никогда, совсем никогда, господи. Леви даже не успел отшатнуться, а может, и не хотел.
