Хава нагила.

      Тёплая белая кожа плавится под его руками. Капли солёного пота стекают вниз по шее, опускаясь в укромную ямку ложбинки. Округлые холмики крепкой девичьей груди развратно манят его разорвать плотную ткань рубашки и прикоснуться.       Мирон глотает ком и чувствует, как сильно потеют ладони. Неумело и трусливо трёт их об брюки, стараясь скрыть капли позора.       Каштановые волосы, собранные в тугой хвост, падают вниз на покатые плечи. С треском отрываются пуговицы, и обнажается изумительно белая, как цветы лилии, плоть. Прерывистое дыхание обжигает её кожу, губы алчно касаются шеи.       Мирон тяжело дышит и пытается унять дрожь в руках. Выходит это только после нескольких глубоких вздохов. В ушах стоит протяжный гул, он не слышит ничего, кроме этого монотонного звука. Даже крик — не слышит.       Она поворачивает к нему голову и в тот же момент вскидывает руку вверх, будто умоляя забрать с собой. Звеня, ударяясь о пол, пуговицы ниспадают вниз. Ладонью он жадно обхватывает её грудь и чувствует, как розовые соски упираются ему в кожу. Всё тело пробирает мелкая дрожь.       Мирон проводит рукой по лицу, но ничего не выходит. Он делает ещё несколько вздохов. Перед глазами туман, а стены шатаются, идут кругом. Лево. Право. Голова гудит. Лево. Право. Рука тянется к нему.       Карие глаза, наполненные слезами, щурятся и глядят на него. Рука резко вздрагивает и падает так резко, что, кажется, воздух идёт волнами. Шорох тканей.       Мирон откидывает голову назад. Лево. Право. Потолок становится полом. Он раскачивается, переступая с ноги на ногу. Смотрит, впиваясь в узор на стене: тонкие ветки деревьев. Вдруг появляются новые звуки, и они разбрасывают тишину по углам, заставляя её принять поражение. Гулкая боль в голове вспыхивает с новой силой, когда дверь распахивается, ударяясь о стену. Ветки деревьев трещат и ломаются. Мирон обхватывает голову руками, но никак нельзя остановить боль. Никак.       На них смотрит новый человек. Он принёс в комнату шум. Из распахнутой двери доносится стук каблуков и чьи-то далёкие голоса. Человек цепляется сильными пальцами в плечи и разворачивает к себе. Удар кулака идёт по касательной, и тупая боль пронзает скулу. Четыре пальца, сжатых в кулак, проходятся по лицу. Перед глазами на мгновение проносится потолок и мерцающая жёлтенькая свечка. Человек кричит.       Мирон машет руками. Он наконец может хоть как-то видеть. И видит. Нечётко, конечно, но зато ничего не плывёт и не шатается. Мирон впивается рукой в дверной косяк и, щурясь, тянется к свету. — Ты видел это?! — кричит человек, разворачиваясь к нему. Его фигура становится крупнее. — Мирон, блять, ты видел это?       Мирон опускает глаза, в панике пытаясь найти ответ хотя бы на вопрос, где он. Плитка под ногами, сломанные ветки в узорах стен, никаких окон. — Почему я в этом зале?.. — Ты, блять, всё видел?! — его хватают за плечи и резко трясут. Мирон чувствует себя куклой, но не может даже пошевелиться. — Скажи мне, что ты не видел! Умоляю, скажи, что ты не видел! — Я не понимаю.       Мирон отводит взгляд в сторону — неудачно. Карие глаза снова смотрят на него. И в этот раз он точно видит в них плотную завесу слёз. В голове едва различимыми искрами вспыхивают странные обрывки.       Приторно-сладкое вино течёт по губам. Едкий смех у самого уха — щекотно. Ноги заплетаются, и он прислоняется спиной к стене. В стакан льют ещё. — Я… — Мирон нервно трёт пальцами виски. — Я не понимаю. — Святая Роза, — его вдруг гладят по плечу, — да ты ужасно пьян.       Человек неловко тащит его к себе и помогает начать хотя бы просто двигаться. Мирон ощущает себя жалким, но делает шаг. Блеклый свет тянется к лицу человека, а его голос вдруг приобретает знакомые ноты. — Пэм. — Ну блять, конечно, я! — орёт в самое ухо сосед. — Что здесь произошло, Миро? — Всё, — выдавливает из себя Мирон и совсем уж глупо шмыгает носом. — Всё, — говорит снова и идёт вперёд.       Рука, что так отчаянно тянулась к нему, безвольно покоится на коленях. Мирон смотрит на дрожащие пальцы и медленно подступает к ней. У самого всё так трясётся, что идти физически трудно. Но лево — это лево. Право — право. Он видит практически всё и размытые пятна приобретают лица. Он решительно замирает, и ладонь накрывает дрожащую руку.       Я здесь.       Прости, что так долго.       Пожалуйста, прости.       На мгновение рука перестаёт биться в слабых конвульсиях, и ему кажется, что всё кончено. Раздаётся слабый вздох. Мирон крепче сжимает пальцы. Лулу поднимает голову и безвольно смотрит на него.

***

      Вначале ему казалось, что он присосался к статуе.       Леви вообще никак не реагировал, не шевелился даже. Его губы были плотно замкнуты, а руки прижаты так, словно он на боевом построении. Мирон ощущал себя минимум совратителем малолетних и всячески старался не подать виду. Он полный идиот, и щекочущее неприятное ощущение подкрадывалось к нему. Не то, не так… что дало ему основание полагать, что Леви не будет против?       Краешком обезумевшего от отчаяния и страха сознания Мирон подумал, что если бы мать или Анна выглянули из оконца кухни, то узрели бы, как он обнимал Леви обеими руками за шею и прижимался губами к его губам. Рыба, выброшенная на берег, молила о пощаде. Пальцы капрала медленно сжимались в кулак.       Это длилось долго, очень долго. Мирон не думал, что это вообще можно растянуть на такой срок, потому что время вдруг превратилось в плавленый сахар, что стекал с деревянного черенка. Он боялся отойти в сторону и посмотреть в серые глаза, боялся найти там отвращение. Хотя прекрасно понимал, что ничего, кроме этого, получить в принципе не достоин.       И когда сердце заныло, утомлённое случившимся, ему пришлось сделать шаг назад. Ресницы вздрогнули. Взгляд устремился вниз.       Леви молчал — как всегда.       Мирон взволнованно провёл рукой по взмокшему лбу, пытаясь привести себя в чувства. Делать вид, что ничего не было, нельзя, но он, приделав себе максимально неловкий вид, усмехнулся. — Что, даже не врежешь?       Короткий вздох. Леви поправил чуть помятую стойку рубашки.       Лучше бы врезал. — Скажи что-нибудь.       Мирон ощущает себя щенком, на которого очень долго смотрели, а забрать c собой так и не смогли. Он прекрасно понимал, что сам разыграл абсурдную комедию и его проблемы — это исключительно его проблемы. Мирон ни при каком раскладе не имел право требовать что-то. Никто не давал ему ни малейшего основания так наглеть, свирепо впиваться в чужое — алчно жаждать лишнее. — Леви? — ему тошно от этого тона, от боязни смотреть в лицо, встречаться взглядом, от маниакальной потребности в простых словах. — Давай ты скажешь, что я дебил, и мы разойдёмся.       Ничего.       Ни-че-го.       Внутри и снаружи.       Н и ч е г о       Мирон сделал такой глубокий вдох, что голова закружилась, а лёгкие почудились распухшими, как рыбный пузырь. — Ты ненавидишь меня. — Нет.       Не показалось. Леви стоял рядом, смотря в никуда. Совершенно спокойный, ни капли не изменившийся в лице. Мирон нервно почесал ладони и посмотрел на капрала, рефлекторно надеясь на злобу. Или хотя бы удивление. Леви был таким же, как и всегда, — ублюдок. На его обыденном лице не было ни капли волнения, и уж тем более он не выглядел поражённым всей этой дикостью. — Нет, — снова сказал Леви и повернул голову. — Есть причина тебя ненавидеть, Келёр? — Нет, капрал, — голос вышел сухим и слишком официальным. — Всё равно прости. — Мне стоит списать это на твоё плохое самочувствие?       Он вздрогнул. Только этого не хватало. Никак не хотелось выглядеть больным или несчастным. Идиот со сломанными рёбрами, который не в силах контролировать вспыхнувшие эмоции, — не самая лучшая характеристика, честное слово. — Я в полном порядке. — Это хорошо.       Леви моргнул — как-то слишком медленно — и, когда он посмотрел на Мирона снова, врач понял, почему до сих пор стоял на своих двух, а не валялся на земле со сломанной челюстью. Серые глаза, обычно напоминающие октябрьское небо, по которому вот-вот пройдёт первая гроза, светились каким-то странным огнём, печальным и взволнованным, напоминая о человечности их хозяина и о быстротечности всего мирского.       Мирон плотно сжал губы и закрыл глаза, облегчёно откидывая голову. Никакой реакции, только тишина. Но ничего — это, несомненно, всё, что можно было требовать. — Я не знаю, почему сделал это, — честно.       Он устало потёр переносицу и медленно пошёл в сторону улицы.

***

      Квадратное окно размером с две прижатые друг к другу мужские ладони пропускало бледный свет солнца. Его слишком мало — округлое пятно на деревянном полу.       Усталый взгляд искал на полу свет, но находил только липкие пятна разлитого чая, тонкие следы от крови и порванные в клочья письма. Иногда он садился на колени и шарил руками по доскам. Иногда ладонь проходила над жалким куском света и всё равно ничего не чувствовала.       Совсем ничего не чувствовала.       Длинные пальцы сминали обрывки бумаги. Кто-то кинул камень в окно и разломал узор витражей. Порванное письмо не прочитать, как бы отчаянно ни собирал его разодранную плоть.       Славься Роза, мать ветров, Святая, вторая из вечных и пречистых. Да не отверни от нас лик свой, милостивая, покуда грешны наши помыслы.       Иногда он пытался не молиться, но после пары часов тишины всё равно вставал и шёл к алтарю. Никто не мог его простить, вообще никто. Мирон всегда много учился, старался быть точным, грамотным, не слыть дураком. Но между ним и адом было только преклонение. И он с этим смирился.       Кровь наша, плоть наша — всё от тебя, Роза.       За дверью стук каблуков, а потом тишина. Мирон поднимал голову и слушал. Девичье дыхание, неловкое молчание — ни разу не постучалась. Он часто думал, что Анна знала его лучше, чем он сам. Она не задавала вопросов, не шумела. Когда Мирон вернулся, долго обнимала его. Низенькая ещё, ему по грудь, от неё пахло солью и зёрнами ячменя.       Ему снились кошмары. Хотя, скорее, приятные сны, но кто вправе за него решать-то?       Девушка с длинными волосами цвета воробьиного крыла, раскинув руки в стороны, плясала посреди огромной залы. Её длинное светло-бежевое платье изящно кружилось вокруг тонкого тела, маленькие каблучки отбивали причудливый марш. Он смотрел на неё, и по венам плыло смутное чувство тревоги, смешанной с алчным желанием обладать. Во сне нет звуков, но Мирон точно знал: девушка тихо напевала себе под нос старую-добрую песню.       Мир у самого окошка —       Ты только руку протяни.       Вот тебе моя ладошка,       Ты только руку протяни.       Вверх, к высокому потолку в форме купола, взлетали белые перья, а девушка продолжала танцевать. Загорались, вспыхивая свечи, захлопывались окна — стекло звенело и осыпалось, как первый снег, когда отряхиваешь его со старого плаща.       Мирон чувствовал чьё-то дыхание сзади и обернулся, чтобы увидеть пустоту. Зал накрыла бесконечная мгла.       Девушка замерла, вскидывая голову вверх. Мирон, забыв о маленьком конце света, сфокусировал взор на ней. Бежевое платье вдруг стало жёлтым, и кровь распускалась на нём первым цветком.       Мирон раскрыл рот и вынырнул из сна, как ненормальный, хватаясь за простынь. Мял её руками, беззвучно кричал.       Красное на жёлтом.       Святая Роза в сиянии солнца.

***

      Жить чопорно и рассудительно он не умел с тех самых пор, как был зачат на обсосанной кровати борделя. После, перебегая с места на место, иногда позволял себе хотя бы на миг собраться с силами, договориться с колющей совестью и попытаться не растаптывать всю великосветскую мораль.       Когда Кенни бросил его, точно окурок в грязную лужу, Леви первые дни, напрочь игнорируя всё естество, старался делать вид, что ничего страшного не произошло. Он, конечно, мог прожить без ножа в руке. Деньги можно выпросить/вымолить/заработать — что угодно, но не красть. На второй день этой слепой веры в собственного глиняного колоса Леви обнаружил себя рядом с лужей чужой крови.       Не вышло, значит.       Обретя скомканную семью в лицах Фарлана и Магнолии, он снова взял сакральное: очередную жалкую (по)пытку обрести себя вне борьбы. Хотя прекрасно же знал, что это с начала абсолютно глупая идея. Впрочем, это даже немного получалось. У него были те, кто заботился о нём, не требуя взамен чей-то жертвы, а Леви мог уверенно сказать, что там, внутри грудной клетки, ему в самом деле тепло. Но это тоже закончилось.       Оборвалось, перетекая в новый кокон. И, когда Эрвин Смит, болтая языком про кучу бумажной работы и дисциплину, распахивал перед ним кабинет, освещённый розоватыми бликами вечернего солнца, Леви снова допустил ошибку. Здесь было чисто, пахло не мочой и потом, а мылом и скошенной травой. Вместо криков отчаяния слышались голоса молодых солдат. Штаб Разведки звучал тихими нотами, закрывал в своём полумраке светлые лица, шелестел в документах и бланках. Это был обрывочный покой, заполненный до самых краёв тёплым чаем и звуками стали. Леви, разливая ароматный напиток в новые аккуратные фарфоровые чашки, мог спокойно думать о том, что здесь хорошо. Фантомное чувство, но было же.       Сейчас, шагая по мощёным улицам Троста, Леви снова падал в пучину того глупого чувства, когда даёшь себе надежду и всеми силами стараешься ухватиться за собственное здравомыслие. Потому что это, конечно, самое тревожное — приблизившись к ледяной воде, не напиться, а рухнуть в неё, растворяясь в брызгах. Всё, что могло стать хоть чуточку важным и дорогим, ломалось на части. Никто не смел замечать истины, потому что истина — это абстрактная форма, чаша без дна, пустая коробка, в которой прежде хранилось святое.       Леви впивался зубами в собственную плоть и отрывал куски, ощущая, как медленно и плавно сходила кожа. Маниакальное желание свободы, впаянное в него с самого зачатия, расходилось с гнилью мира и шло строго по касательной.       Иногда он выныривал из озера мыслей, чтобы уткнуться взором в спину доктора. Его снова подбрасывало на волнах, а грудь пронзал чужой холодный меч. Ничто не может быть таким, как ты того возжелаешь, капрал, вообще ничто, ты же так и будешь рыпаться по норам, грызть эту жизнь за всех, кто не смог, и искать утешение в слепом решении следовать чужой мечте, ибо ничего своего у тебя, герой, никогда не было, и какой ты герой — ничтожество, раскалываясь на атомы, вечность угощает смертью всех, не тебя — и в этом её великая месть.       Леви не знал, в чём провинился (кроме рождения), и как-то совершенно наивно до сих пор иногда пытался во что-то верить. Зря. Надежда, оставшись в ящике, царапала стены изнутри.       Когда Мирон вдруг остановился и повернулся назад, будто требуя, чтобы капрал шёл быстрее, Леви впечатался в воздух вместе со своей глупой рассудительностью и свирепым желанием держать всё под контролем.       Ничего не выйдет.       Можно и не стараться. Он, сам того не ведая, допустил к себе прозрачные щупальца надежды, и теперь снова разлагался от ебучей веры в справедливость и отдачу. Всё будет хорошо — вот сейчас всё будет хорошо.

***

      Когда впервые за долгое время дверь без разрешения открылась, он подумал, что это шутка. Но морщинистое лицо матери, просунутое в образовавшуюся щель, вернуло его в реальность. Мирон глубоко вздохнул и, слабо дёрнувшись, огляделся. В комнате воняло потом и табаком, на полу грязно, как в хлеву, вся мебель покрыта толстым слоем пыли. — Мирош, нам бы денюшек, а. — Хорошо-хорошо, мам.       Сказал и поразился тому, как хрипло и тихо звучал его собственный голос. Кровать противно ухнула, когда он встал. — Да, совсем забыла: к тебе тут пришли.       Мирон повернулся так резко, что шея хрустнула и, голова, получив лёгкий сигнал, вспыхнула от острой боли, которая останется с ним ещё на долгие, долгие годы, превратившись в лучшую подругу. — Не пускай никого. Прошу тебя. — Она настаивает, сына. — Никого! — Мирон едва не зарычал и хлопнул дверью так, что пыль, вырвавшись из заточения, градом посыпалась на пол.       Шатаясь, он прошёл к зеркалу. Смахнул с неё паутину — белая сеть повисла на кончиках пальцев. Посмотрел.       И как, блять, с этим жить?       Мирон никогда не считал себя красивым. Это, конечно, хорошо, что вся привлекательность ушла сёстрам, но теперь, смотря на себя в зеркало, он даже чуточку позавидовал хорошенькому лицу Анны. Его щёки впали, и через бледную кожу можно было легко просмотреть линии капилляров. Глаза покрылись тонкой сетью алых сосудов, и взгляд бегал, будто дрожал, не мог замереть. Ресницы склеились от частого сна. Щетина, к которой он не касался последние месяцы, прилично отросла, придавая ему ещё более неухоженный вид. Грязные волосы сильно отросли и теперь крупными локонами падали на плечи.       Волосы грязные. И сам он невозможно грязный.       Г р я з н ы й.       Пальцы коснулись шеи, медленно спустились вниз, очерчивая линию ворота. Белая потрёпанная кофта, найденная среди заброшенных вещей отца, пахла дымом.       Бах.       Он вздрогнул всем телом и обернулся — так же, как и во сне, так же, как и в тот день. Дверь раскрылась с хлопком. Невежда встал и зааплодировал посреди пьесы.       Мирон оскалился, готовый броситься на чужака, но потерял речь, желание и прочие силы. Бегающий в истерической панике взор увидел строгие чёрные брюки, белую, как сахар, рубашку, заправленную лишь наполовину, и бежевую куртку, свободно наброшенную на узкие плечи. — Я позволила себе наглость и не дождалась приглашения, — сказала Лулу, закрывая за собой дверь.       Мирон вначале просто смотрел на неё. Ни капли не изменилась.       И с этим тоже как, блять, жить?       Невысокая, худая, ноги — спички: коснёшься и обломаются. Коричневые волосы ниспадали на плечи и атласными волнами стекали ниже — аж до пояса. Некрасивое лицо исправлялось очаровательной улыбкой и светом, исходящим от неё. Лулу вмиг заполнила собой всю комнату, затмив обрывок света, стыдливо ютившийся на полу подле кровати. — Уходи, — молил он, всячески избегая взгляда.       Это она и сейчас прелестна, жива и цветёт своей неиссякаемой молодостью. Он же давно разодрал себя на части в этой комнате, а теперь лишь ждал похорон. — Глупости, — уронила она, опустившись на кровать. — Сколько мы знакомы, Миро? Три года? Думаешь, меня так просто выгнать? Ох, не дури. Сам прекрасно понимаешь, что проще перетерпеть. — Что ты хочешь? — Поговорить.       Он наконец обрёл силы и посмотрел на неё. Бежевая куртка. Глубокий вздох. — Куда ты пошла? — Гарнизон. У меня двенадцатое место, Полиция не светила. Но я с самого начала хотела укреплять Стены. Понимаешь, убивать гигантов, охранять короля — это всё, конечно, здорово, но мы ведь в безопасности только до тех пор, как есть Стены.       Мирон подумал, что они в безопасности, пока Роза их оберегает, но не сказал. Заткнул слова себе в глотку. Там же барахталась целая речь о том, как он рад за неё — глупые строки, придуманные в давнюю ночь, когда Мирон воображал, как они будут отмечать начало своих карьер. — Ты до сих пор де Конторан? — Да. — Я рад.       Честно, рад. — Мирон, ты…       Он сел на кровать возле неё, молясь, чтобы ни при каких условиях не коснуться её. — Ты мне снишься, Лулу. Я вижу тебя в бальной комнате, ты танцуешь и поёшь. Мне иногда кажется, что мы в зале не одни, но сколько бы я ни смотрел вокруг, каждый раз не могу никого найти. — Кого бы ты хотел увидеть?       Лулу смотрела на него, а он — перед собой. — Кристиана.       Он ощутил, как за мгновение воздух в комнате стал тяжёлым и рухнул на него прессом. Лулу резко впилась пальцами в ткань брюк. — Ублюдок. — Знаю. Прости, — пальцы коснулись волос. — Прости, я так больше не могу, но я скучаю по нему. — Ты помнишь, что он сделал? — она говорила холодно, но Мирон отчётливо слышал, как дрожал её голос. — Я… я не могу перестать скучать по нему, мы ведь дружили. Кристиан был таким красивым и вечно болтал. Мы часто были в паре на тренировках. Помню запах его пота и тонкие, но сильные руки. — Кристиан меня изнасиловал.       Мирон сделал глубокий вздох, и пальцы, дёрнувшись, вцепились в волосы. Комната, покачнувшись, медленно поплыла по кругу. В глазах зарябил густой туман. — Я и это помню. Но что мне делать, если я скучаю по нему?! — В тот вечер мы сидели в пустом зале. На следующий день должен был быть праздник, и нам сказали помыть пол. Бальная комната находится в дальней части здания, поэтому мы могли вдоволь дурачиться, всё равно никто бы не услышал. Идеальное дежурство, — усмехнулась Лулу. — Кристиан притащил откуда-то вино. Мы ведь не знали, как ты быстро пьянеешь, Мирон. После стакана ты уже валялся на полу. Я хотела позвать доктора, но всё, что было потом, — руки Кристиана на моей талии, дикий страх, порванная рубаха и боль. Он шептал мне о любви, когда его член… — Прошу, не надо! — Мирон откинулся назад, падая на кровать. — Я всё видел. — Я знаю.       Лулу чуть развернулась, и Мирон, раскрыв глаза, увидел, как топорщилась маленькая рубашка на её груди. Поморщился. — А кто приходит в твои сны? — Пэм.       Мирон покачал головой, чувствуя, как по груди тугой волной растекалась тоска. Они были так молоды — вся жизнь впереди, но ему хотелось только сдохнуть и ничего более. — Я слышала, он служит в Полиции, — грустно произнесла девушка. — Талант. — Ты любила его, — выпалил Мирон, и тоска накрыла его с головой. — Я любила его. — А он любил тебя. — Я знаю.       Кровать скрипнула, когда Лулу легла рядом. Он посмотрел в её миндалевидные глаза и увидел в них своё отражение. — Прости меня, Лулу. — Ты не виноват, Миро. Я соврала, — она протянула руку и коснулась его лица. — Я любила их обоих. Кристиан смотрел на меня, как щенок, вечно бегал рядом, руки всё целовал… А Пэм был груб. Он вечно ругал меня, толкал в спину, говорил, что я пришла в кадеты, только чтобы найти себе любовника. Дурак. Кристиан был так глуп и по уши влюблён, что поверил всем этим слухам. Я так сильно их любила, что мне, шестнадцатилетней дуре, хотелось убежать с ними очень далеко, поселиться где-то на окраине леса и родить каждому сына. Скажи, Миро, это ведь ненормально? — Я видел, как Кристиан насилует тебя, — медленно сказал Мирон, смотря на её губы. — Потом я видел, как Пэм превращает его лицо в фарш. Потом я видел руку с револьвером и дым. Но я всё равно скучаю по нему. Кто я, блять, такой, чтобы говорить о нормальном? Мы два идиота, которых притянуло к неправильному, и я не знаю, как жить дальше эту жизнь.       Она чуть привстала, склонившись над ним. Мирон закрыл глаза. Сухие губы на миг коснулись его лба. — Давай переспим, — тёплый шёпот.       Мирон хотел закричать, но что-то внутри затянуло все звуки. Он опустил взгляд и увидел мелькающую в разрезе рубашки, аккуратную грудь. — Мирон, — Лулу перекинула ногу и уселась на его бёдра. — Ты только не молчи. — Я не люблю тебя, — вдруг сказал он, ощущая на глазах лёгкий холод от слёз. — Я люблю Пэма, но он больше никогда на меня не посмотрит, — девушка наклонилась к нему так близко, что Мирон уже с трудом различал её дыхание и своё. — Тебе нравился Кристиан, но он мёртв. — Он был мне другом, — бросил Мирон фразу, которую повторял себе все эти месяца. — Мне всё равно, — качнула головой Лулу. — Пожалуйста, поцелуй меня. — Зачем?       Мирон нашёл в себе силы, чтобы говорить уверенно, смотреть на неё даже сквозь поволоку слёз, дышать, не пытаясь задохнуться в собственном отчаянии. — Потому что я никогда не целовала Пэма, — просто ответила она. — А ты никогда не целовал Кристиана. Но я целовала. Понимаешь, Миро, нам не надо целовать друг друга, мы закроем глаза и подумаем о них. — Ты сумасшедшая.       Прохладная женская ладонь опустилась на его глаза. — В этом мире нет ничего нормального, Миро. Наша любовь — самое грязное, что могло с нами случиться, и теперь придётся платить.       Её губы, горячие и большие, прижались к его рту. Мирон судорожно вздохнул, допуская её к своим губам, телу и сознанию. Шероховатый язык с силой проник внутрь рта, вязкая слюна потекла по нижней губе.       Кристиан, красивый и смешной, стоял где-то в лесу и махал ему рукой. Ну, куда ты пропал? Я жду здесь минут двадцать. Что? Почему не пошёл дальше? Ну, блин, слушай, Мирон, мы же друзья.       Да.       Аха-ха.       Мразь.       Мирон раскрыл глаза и аккуратно оттолкнул Лулу. Голова гудела, а от поцелуя — пусть и такого — в низу живота ощущалась тяжесть. — Ты довольна?       Тихо.       Он поднялся и посмотрел на неё. Лулу сидела на углу кровати и ревела, закусив кулак.

***

      Они дошли до штаба к вечеру, усталые и разбитые собственными мыслями. Молча переступили порог, в той же тишине поднялись наверх.       Леви желал немедленно свалить в ванную, хорошенько умыться, стирая с себя и пыль улиц, и медленно каменеющий слой безрассудной надежды. Он уже разворачивался в сторону ванной комнаты, и Мирон схватил его за рукав. Это быстрая выходка, полная спонтанности и бредовой потребности в ответах на незаданные вопросы, показалась обоим еще более сокрушительной, чем всё, что было сегодня до. — Чего тебе? — Леви чуть сощурился. — Извини, — нервно выпалил Мирон. — За всё. — Хорошо, — вздох. — Слушай сюда. Я не собираюсь играть в принцессу и закатывать глаза, вереща, что ты посягнул на святое, что это мой первый поцелуй и твой поступок безрассуден. Не первый, знаешь. А ещё тебе прекрасно известно и самому, что всё это настолько глупо и смешно, что говорить толком не стоит. Хочешь, чтобы я ударил тебя? А может, мне лучше отчитать тебя, как солдата, и приказать драить пол до тех пор, пока руки не превратятся в фарш? Да, в принципе, я могу. Но толку? Ты придурок, Мирон, это мы уже проходили.       Мирон ощутил, как горло что-то обхватило тугим обручем и кислород стал входить слишком медленно. — Я поцеловал тебя. — Это лишь констатация факта. — Тебе плевать? — ох, нет. Слишком жалко. — Мы же поцеловались, чёрт возьми. — Так устрой в честь этого салют, — бросил Леви, качая головой. — Люди дохнут пачками, сам ты недавно был на волоске от могилы, а тут развёл нытьё. Да, ты поцеловал меня, а дальше что? Давай обсуждать это сутками.       Внутри что-то слабо полыхнуло и тут же затихло, растворяясь в крови. — Для тебя это ничего не значит? — падать ниже, конечно, было куда, но Мирон слепо верил в чудо. — В смысле, тебя это даже не напрягает. — Я бы хотел, чтобы это взволновало меня. — Леви игнорировал гул в голове и раскинутые в сторону руки надежды, что орала и топала ногами. — Я слишком давно ничего не ощущал — кажется, никогда, — и он посмотрел на Мирона, чувствуя лёгкую тошноту внутри, но сразу же подавил её вместе со всем, что едва заметно смело терзать его, выказывая потребность в блядском свете. — Прости.