Хава нагила.

      Тихо шурша, листы опускались один на другой, и стопка росла и росла, поднимаясь всё выше. В какой-то момент, покачнувшись, она обрушилась, как старая башня, а листы с лёгким шорохом рассыпались по столу.       Чертыхнувшись, Ханджи подняла голову, наконец отвлекаясь от работы. Её и без того заваленный всяким хламом стол оброс исписанными бумагами. Женщина покачала головой. Теперь придётся заново всё складывать, а там алфавитный порядок ведь. Досадно.       Она вздохнула, потянувшись. Ну и денёк сегодня. Весь день, как мышь в поисках еды, она бегала по штабу, раздавая указы научному отделу, а потом подводя итоги работы за месяц. А ведь скоро уже зима — время течёт так быстро, что не успеваешь переобуться, — и придётся строчить сезонный отчёт. Эрвин, как и все начальники, требовал бумажки, вглядывался в них, но Зоэ дурой никогда не была и прекрасно понимала, что это ему самому нужно для отчётов туда, дальше. Была бы их воля, то перекинулись бы парой слов после ужина.       Ханджи встала, чувствуя, как ныли из-за долгого сидения мышцы спины. Она запустила пальцы в волосы и, чуть растрепав их, помассировала голову. — Э-эх, — протянула Ханджи, поглядывая на беспорядок. — Запустила я это дельце, однако… — Ты про что?       Она обернулась. Леви стоял в дверях, скрестив на груди руки. Нервно усмехнувшись, Ханджи решительно опустила руку на стол. — Вот стой, где стоишь. — Стою. — Серьёзно, Леви, я замоталась сегодня. Утром три часа выслушивала доклады отдела, знаешь ли, насколько это утомительно? Потом проверяла результаты анализа почвы. Пото-о-ом ходила с Моблитом по кое-каким делам. Днём ко мне привалил Мироша и мы с ним немного поболтали. После обеда… Да, в общем, это и неважно, — махнула рукой Зоэ. — Так ведь? Да-да, мне прекрасно известно, что тут грязно и ты пришёл отчитывать меня. Знаю. Проходили. Но прошу и умоляю, не сейчас. Ладненько? — Мирон был здесь? — Ага-ага, заглядывал. А ещё была Саша. Она почти вылечилась, только постоянно кашляет. Мы не знаем, что с этим делать. Больно бедняжке… Но можно, конечно, всадить ей трубку в горло, чтобы посмотреть, что же является источником раздражения. — Эй, — Леви аккуратно закрыл дверь. — Давай как-нибудь сойдёмся на одной теме, — он поморщился.       В кабинете было грязно. Начиная от захламлённого стола, мусор с которого осыпался на запылённый пол, заканчивая разбросанными по этому же полу и дивану разными вещами. Сор буквально хрустел под ногами, а сильный ветер загонял в распахнутое окно ещё больше пыли и грязи. Леви, старательно не смотря на весь этот хаос, сел на стул возле стены. Дальше идти в кабинет он не мог: от каждого хруста, казалось, у него замирало на мгновение дыхание. — А какая тема тебя интересует? — в голосе Зоэ мелькнуло что-то, смутно напоминающее смех.       Леви вскинул голову, желая поймать её, и тут же ухватил ящерицу за юркий хвост. Ханджи смотрела на него, насмешливо наклонив голову. В её карих глазах плясал огонь лютого интереса. — Что Мирон у тебя забыл? — он не собирался убегать от темы, только потому что эта женщина сейчас выглядела, как охотник в поисках удачи. — Болтали о нашем, врачебном. — Ты не врач. — Ой, не будь занудой. Во многих вещах я шарю лучше, чем многие медики. Так что у нас состоялась краткая беседа, довольно милая, кстати. Мирон — отличный собеседник.       Рука непроизвольно дёрнулась. Леви внимательно посмотрел на Ханджи, пытаясь уловить хитринку на её лице, но всё было как обычно. Зоэ всегда с придурью, но в лукавости замечена никогда не была. Может, и правда Мирон с ней хорошо общался. Тогда какого дьявола…       Он попытался вспомнить день, момент, час, когда Келёр был отличным собеседником. Но в памяти почему-то вспыхивали моменты ёрничества, иронии, их уже успевшей подзаебать игры. Когда они начали, и почему никак не закончат? Леви замер, лихорадочно перебирая в голове всё, что мог найти в памяти. Вот они ругаются, а вот бросают слова, как камни, а ещё он выглядит, как ёбаный параноик.       Нет. Леви вздохнул. Всё не так. Интерес к личности Мирона и вопросы, которые он задавал, не пахли ничем нервным. Обычная рабочая практика, дабы избежать проблем там, за Стеной. Он не мог просто закрыть глаза на новичка, дав ему в руки лучшие карты. Целесообразность всех вопросов капрала вне сомнений. Но работа — это дело одно, а вот…       Дерьмо.       Ханджи запрыгнула на стол и взирала на него уже оттуда, спокойно покачивая ногами. — А ты, как погляжу, задумался. — Нестрашно, — выдавил из себя. — Просто не думал, что Келёр способен на милые беседы. — Показал мне фотографии семьи. У него такая чудесная племяшка, Леви, ты б видел! У Мирона очень красивые сёстры. Нет, ну как вспомню эту мелкую, аж кричать охота. На голове во-о-от такая, — она развела руками, показывая по меньшей мере поднос, — кудрявая шапка. Мирон говорит, что она шепелявит, ибо зубы не все на месте, но уже обожает лошадей. — Ханджи, — Леви не смог сдержать странный вздох, что оторвался прям из грудной клетки и покрыл терпким пламенем всю плоть, пока не дошёл до рта. — Я безмерно рад, что ты сблизилась с Мироном, но меня, как его напарника, более волнует другое. — А-а-а, — закивала женщина. — Помню-помню… Глянула я на его ребро, хотя, конечно, Мирон наверняка уже изучил перелом на все сто процентов. В общем, через пару недель будет как новенький. Но лучше пока без лишних физических нагрузок. — Я не про ребро.       Ханджи удивлённо заморгала. — Э-э-э… а про что? — Меня чуть беспокоит вот это, — Леви поднёс руку к голове и медленно коснулся пальцем виска. — Мирон не слабак, — спокойно сказала Зоэ. — У него нервы покрепче, чем у многих. Вообще… — она поморщилась и закинула ногу на ногу. — Ты же в курсе, что я хоть не врач, но в медицине чутка разбираюсь? И вот Эрвин всё хотел послать меня в Сину на обучение, но то одно, то другое, и в итоге мы решили, что идея в край нерациональная. Это было месяца за три-четыре до того, как мы нашли Мирона. Честно скажу, — Зоэ чуть склонила голову, — я бы не смогла стать таким врачом, как он.       Закинув руки за спинку стула, Леви едва заметно усмехнулся одними губами. Талант Мирона как медика в обсуждении не нуждался: он сам видел, с каким мастерством тот работал. У Мирона цепкий взгляд, холодная в нужный момент голова и ловкие пальцы — идеальный механизм, будто созданный латать чужие жизни. Леви помнил, как руки, пропитанные едко пахнущей смесью, касались его оголённой спины и вдоль позвонка шли колючие волны тепла.       Но это было раскалённое, сделанное тепло, в котором горечи спирта больше, чем всего прочего. Есть же ещё и церковь — свечи искрятся у алтаря — рука в руке. У самого потолка, идущего полукругом, парят голуби, хлопают серыми крыльями и отражаются в старинных витражах. Вниз первым снегом опадают перья. Мирон так близко, что Леви ощущал сладковатый запах спирта и холодный аромат стали. Поворот головы — только чтобы взглянуть туда, в сторону, на гигантское окно, по которому от гранитного пола и вверх до самых массивных арок шла виноградная лоза, — но взгляд зацепился за растрёпанные волосы цвета яшмы, за длинные ресницы, что от волнения чуть подрагивали, за лёгкий розовый цвет на щеках. Леви чувствовал, как жар проходил от руки к руке, но не мог убрать ладонь, уйти куда-то. Спустя несколько мгновений он, решительно поднявшись, ссылаясь на нежелание напрасно тратить время, ощутит призрачную тоску внутри — одинокая сова ухает в ночном лесу.       Или ещё там, в пещере, когда спина к спине, глаза в каменный потолок и падение в самый кратер — лежать так, чтобы было удобно смотреть вверх, в вверху Мирон. Волосы спадают на взволнованное лицо. Слишком близко. Когда Мирон склонился к нему, Леви ощутил лёгкое волнение, отдалённо похожее на ощущение полёта, когда едва не касаешься земли, а трава мягко щекочет кожу.       Было ли что-то ещё, такое же цепкое, липкое, горючее? Было ли? Заметил ли он эту жёванную теплоту, выплюнутую судьбой ему в качестве утешения? А может, снова пропустил, решив однажды не допускать к себе ничего, никого, вообще, господи, ничего и никого?       Леви едва удержался от вздоха и устало потёр двумя пальцами переносицу. Он уже был на этой чаше весов. Спасибо. Запомнил. — Ну, что ж, — кашлянула Ханджи, отвлекая его от пережёвывания собственной плоти. — Ты-то зачем решил заглянуть, а? — Ты забыла расписаться в трёх отчётах. — Правда?! Ой, покажи.

***

      Серо.       Сколько ни смотри — до ряби в глазах и чувства жжения — серо.       Косой ливень стучал в стекло и распадался на пузатые капли. Пупырчатые окна темнели и плакали. Ветер бил по деревьям, вырывая у них родимые листья, — природная истерика. Могучий гром хохотал в голос, гуляя среди свинцовых облаков, больших и упругих, как старые потрёпанные мячи, заброшенные в самый дальний угол родительского дома. Земля гудела и, не желая признавать досадное поражение, плевала грязью и выпускала из своей плоти молочно-белых червей.       Дождь лил в Тросте вторые сутки, и, судя по серому небу, о солнце оставалось только мечтать. По городу ходили взволнованные слухи, что недавний ураган развернулся у Стохеса и, обойдя южные земли, вернулся сюда, к Розе. Старики поговаривали: такое было только в 846 году, когда правительство, соревнуясь с природой в жестокости, отправило на смерть четверть населения. Теперь, вспоминая события тех лет и опасаясь возвращения мора, люди с ужасом ютились по своим шатким домам и выбирались на улицы только в случаи крайней необходимости.       Мирон устало глядел в окно, пытаясь разглядеть в мутном стекле хоть какие-то виды внутреннего двора. Иногда, когда ветер на мгновение прекращался, он мог разглядеть грязно-зелёную лужайку и толстые стволы деревьев, что через секунду скрывались в потоке воды.       Он потёр двумя пальцами переносицу. Голова не болела. Последнее время мысли были заняты всем, чем только можно, и для боли просто не осталось места. Мирон за последние сутки не спал и не ел: хватало собственной тревоги, что он довольно нарезал ломтиками и жевал.       Мирон отвернулся от окна. Надо всё-таки работать. Конец месяца. Куча отчётов. Леви, которого он случайно встретил утром на собрании, бросил что-то про кучу подписей и штампы. Это же Леви сказал и Моблиту. Одна и та же фраза — старая повариха разбрасывает погнутым половником жидкую кашу из медного таза. Это была их работа — простая и отточенная. Намного ведь легче, чем убивать. Но Мирону, погрязшему в тревоге так, что было трудно слышать что-то кроме гула, слова Леви казались странным шипением. Пошёл вон.       Нельзя не реагировать на то, что было! Мирон невольно сжал кулак и нахмурился. Нельзя делать вид, что всё прошедшее — дурной сон. Или простая ошибка. Нет ведь, не ошибка, нихуя не ошибка. Мирон не ел и не спал, только думал о том, что это вообще такое да зачем. И, когда на рассвете весь этот свирепый поток воды рухнул на землю, он посмотрел перед собой и понял. Наконец-то понял.       Руки стали автоматически раскладывать на столе приборы. Сталь звенела, ударяясь друг о друга. По высоте: вначале пинцеты, потом скальпель, в конце иглы. Пинцеты чуть погнуты, и у них наклонена голова. Скальпеля блестят, как зеркала. Пальцы ловко обхватили иглы и опустили их в медную чашу со спиртом. Игла пошла ко дну. Быстро передвигаясь по комнате, Мирон расставлял стулья, наспех протирал тряпкой мебель. Толкнул коленом кушетку, пододвигая её ближе к стене.       Это ведь прежде он думал, что без семьи — никто, теперь совершенно точно понял иное: это не мысли. Так и есть. Мама, несмотря на сухие чувства и отстранённость, сёстры и племянники — всё, что у него есть, было и будет. Друзья, случайно возникшие в его жизни, исчезли, словно всегда были лишь миражом.       Кристиан смотрит на него, широко улыбаясь, и протягивает руку. Ветер поднимает вверх его густые волосы, запуская в них свои невидимые пальцы. Солнце отражается в огромных, совершенно детских глазах.       Мирон глубоко вздохнул и поморщился. В детстве он всегда играл только с братьями: они пихали его в спину, дразнили из-за «гадких девчачьих кудрей», но это ведь была семья. Они обедали вместе за длинным деревянным столом, прятались в погребе, боясь пьяного отца, и вместе бросали камни в его погребенную яму. Мама, уже тогда плохо видящая, путала мальчишек и, дабы избежать ошибок, наказывала широким ремнём всех. А потом братья набрали в карманы деньги отца и ушли тратить их в кабаки, спуская с воняющих дешёвыми духами шлюх трусы и порождая блудное семя. Мирон остался с сёстрами и до сих пор ощущал то степенное чувство покоя, когда ты любим и у тебя есть те, о ком стоит заботиться. Девочки преданно обожали его, крутились пред ним, показывая новые наряды, брали с собой на прогулки и целовали на ночь. Это ради них он вставал по утрам, чтобы ходить к старику-лекарю. Это только ради них он штудировал книги. Девочек надо отдать замуж, а без приданого они просто никому не нужны. Не будет ни любви, ни счастья, если сундуки пусты. Мать, кривя морщинистым ртом, вышивала наволочки. Мирон ночевал среди трупов, превращаясь в машину. Но то, бесспорно, была любовь.       Лулу бежит впереди. Её каштановые волосы убраны в высокий хвост, что бьётся по худой спине. Она оборачивается, чуть прищурившись, и машет ему рукой. Тропа становится всё уже и уже.       Надо быть благодарным тем местам, откуда ты пророс. Никто не даст больше, чем мать, никто не полюбит сильнее семьи. Любые конфликты надо проглотить, как пилюлю. Мирон боялся строгой матери и сбежал от её извечных упрёков и требований в столицу, но ни разу не пожалел о том, что стал врачом. Может, в этом и есть… всё?       Он глубоко вздохнул. Братьев больше нет. Сёстры: двое замужем, одна служит святым. Мать толстела, слепла, блуждала по старым комнатам, но выглядела счастливее, чем раньше. Отец в земле. До сих пор — хорошо. Кристиан тоже в земле. И она тоже.       Душа человека имеет лимит и совершенно точно не может быть связана с многими другими. Мирон подумал, что касался слишком многих, поэтому не смел искать ещё кого-то. Да он же и врач. Сколько было тех, к кому он невольно привыкал, прирастал душой, кому улыбался больше, чем требовала вежливость, давал надежду, обнимал за плечи? Сейчас у него была работа — вполне годная, даже нравился этот шум, кутерьма, ребята, не боящиеся пасти титана, но криво смотрящие на его иглы; есть семья — всегда была. Где-то далеко бродил по Стохесу Пэм. Ему можно было писать письма, хоть он на них и не отвечал. Жизнь, если подумать, вполне себе хороша.       Рука слабо дёрнулась, и на пол рассыпались листочки для анализов. Мирон устало вздохнул и опустился на корточки. Жизнь вполне себе хороша.       Дверь со скрипом — ну, смазывал же маслом! — раскрылась. Мирон кивнул на кушетку, не поднимая головы. — Что у тебя? Живот болит? Садись и жди меня. — Иногда у меня болит нога, — прозвучал голос капрала. — Иногда — голова. Но вот на живот пока не жаловался. — А что с ногой? — поинтересовался Мирон, смотря на пол.       Леви поморщился. — Старая травма.       Мирон замер, опустив ладони на бумаги. Ветер за окном хлестал по стеклу. — Если ты пришёл за моими отчётами, то вон они, на столе. С краю. Все три.       Леви молча зашёл внутрь. Скосил невольно взгляд на Мирона, замечая, что тот застыл и словно не дышал. Идиот. — У тебя всё в порядке?       Усмешка. — Странно, что ты спрашиваешь. — Беспокоюсь о партнёре. — Можешь освободить себя от этой ноши. — С чего бы? — Я достаточно зрел и самостоятелен, чтобы заботиться о себе. — Это должно остановить меня? — Честность перед собой… разве не причина прекратить всё это? — Думаешь, я лицемер? — Леви, я помню, что ты сказал тогда. Поможешь мне в качестве благодарности. Ты достаточно циничен и сдержан, чтобы делать что-то, что не велел тебе холодный расчёт. Впрочем, я одобряю такое. Тем более здесь. — По-твоему, мои вопросы о тебе — это лишь сухие просчёты? — Леви выдвинул стул и опустился на него. — Ну и ну. — Я могу думать иначе? — спросил Мирон, вставая.       Они посмотрели друг на друга. Оба не выспавшиеся, усталые от бумажной работы, одурманенные морем мыслей. Слишком многое случилось за последнее время — и Мирон вообще не понимал, как капралу удавалось сделать вид, что ничего не было. — Послушать тебя, — Леви скрестил руки на груди, — я отвратительный человек. — Я так не сказал. — Да ну. — Мне просто кажется, что ты слишком… много думаешь. А я думаю о том, о чём думаешь ты. Потому что я не могу не думать. Но и понять не могу. Словно я бегу за тобой, а ты никогда не оборачиваешься.       Леви поморщился. — Иногда ты говоришь, а я не понимаю, вот серьёзно. Слушай, — вздох, — работа в команде — это очень важно. Даже если ты очень силён одиночно, там, за Стеной, ты просто ничтожество, если окажешься один. Смит дал нам приказ работать вместе, поэтому… - …Ты пытаешься проникнуть мне в голову? — Это забота о благополучном результате нашей работы. Не более.       Мирон сел на подоконник, чувствуя спиной сквозняк, проникающий в щели рам. Возле окна валялся стеклянный пузырёк, покачивающийся из стороны в сторону от каждого дуновения ветра. Мирон взял его в руки. Ну. Когда он уйдёт? Вон нужные документы. На столе. На краю стола. Леви же не собирался просто сидеть? У него, наверное, дел по горло. Мирон вцепился пальцами в деревяшку подоконника. — Рад слышать.       Ну всё. Конец. Можешь уходить. Мирон сжал зубы так крепко, что заныла челюсть. Если разговор окончен, то дверь вон там. Ты знаешь.       Леви ощущал себя очень больным человеком.       И это не та боль, когда мышцы раздирают невидимые зубы, а всё ноет от алчного пламени. Просто будто он устал сильнее, чем прежде, — будто это возможно. И теперь всё тело распадалось на крохотные куски. Он стар и немощен. Всё прекрасное и хоть немного радующее его осталось в прошлом. А время стирает даже прошлое.       Серые глаза наблюдали за Мироном, но то и дело отвлекались на листья, подбрасываемые ветром, и на тугие капли воды, стекающие по стеклу.       Они молчали так долго, что линия воды достигла бордюров, а местные старики заперли ставни окон и стали молиться всем святым. Они молчали так долго, что в столовой остыла еда. Они молчали так долго, что гул в голове превратился в биение сердца. — Я не жалею о том, что поцеловал тебя.       Леви не шелохнулся. — Иногда человеку надо получить что-то от другого человека, чтобы почувствовать себя живым. Последнее время оказалось для меня очень сложным, поэтому я цеплялся за крохи спасения. — Мирон, — Леви ощутил, как имя вспыхнуло на языке, и пришлось на мгновение умолкнуть. — Я не собираюсь акцентировать внимание на происшедшем. — А я собираюсь! — упрямо заявил Мирон, чуть наклонив голову, пузырёк в руке крутанулся между пальцев. — Как ты говорил? Командная работа и всё должно быть ради положительного результата? Ну вот. — Я не это имел в виду. — А с каких пор мы делаем то, что хочешь ты? — Да о чём ты вообще?       Леви вдруг вздрогнул, чувствуя, как разум дёргал его за рукав. Серьёзно, хватит. Он же утром думал об этом. Они снова перешли черту. Это же не может продолжаться так долго. Почему они, два взрослых человека, едва раскрыв рот, превращали любые слова в камни? — Ладно, — кивнул Леви. — Забудь.       Он чуть наклонился вперёд, опуская ладони на колени. — Ты говорил о спасении. Тогда, в церкви, я подумал, что твоё спасение в вере. — Как и у всех верующих? — Да. — Это, скорее, желание быть услышанным. Спасение — это место, куда ты сбегаешь, когда тебе страшно. Да, Леви, — Мирон вскинул голову, — мне страшно. Потому что руки дрожат всё чаще. Я не знаю, как с этим справиться. В какой момент они будут трястись так сильно, что я не смогу держать инструмент? — Но сейчас ты справляешься? — Пока — да. — Ты поцеловал, потому что боишься?       Леви старательно не говорил «меня». Вообще старался отдалиться от этого как можно дальше. Но в голове молотом било сакральное местоимение. А мимо проносились кровью начерченные буквы.       Ты поцеловал меня?       Ты поцеловал меня?       М е н я.       Щелчок. Захрустело стекло, и на пол посыпались мелкие игольчатые осколки. С губ Мирона сорвался стон. Разжал пальцы, чувствуя, как острое стекло впилось в кожу. Сам не заметил, как сжал пузырёк, разламывая его. — Твою ж мать…       Леви резко встал и подошёл к нему. Обеими руками обхватил его ладонь, аккуратно раздвигая пальцы. Прозрачное стекло стало алым и впилось в плоть, кровь пузырилась и стекала на пол. — Сука, — вздохнул Мирон, закидывая голову. — Рука. Мать вашу, рука. — Успокойся, — Леви обернулся в поискал бинта и перекиси. — Сейчас вытащим стекло. — Это рука! — вскрикнул Мирон.       Леви замер, чувствуя, как на него накатывала волна отвратительного понимания. Яд, который он пил всегда на ужин, наконец-то показал свою горечь. — Как глубоко стекло? — Сантиметра два. Вошло вертикально. Три пальца не сгибаются.       Мирон снова говорил тем чистым, предельно сухим тоном. Даже взгляд стал более чем сосредоточенным — смотрел прямо перед собой, глаза слегка мутные. — Выводы? — Минимум на неделю я практически бесполезен.       Леви открыл дверь висячего шкафа, достал от туда склянку с перекисью водорода и стопку белой марли. Мирон стоял, повернувшись к окну. Кровь медленно капала на пол. — Обычно в первый же день учёбы говорят, что для нас любая травма руки — это почти что смертный приговор.       Мирон подошёл к столу, взял пинцет. Склонённая стальная голова. Клац-клац. Стекло выходило туго, края осыпались. Он чуть дёрнул головой, пытаясь максимально абстрагироваться от собственных ощущений. Кровь прыснула и застелила бордовыми реками стекло. — Тебе неудобно, — заметил Леви, становясь напротив. — Дай сюда.       Мирон хотел качнуть головой, но у него не хватило никакого желания. Он молча опустил пинцет на стол. — В следующий раз, будь добр, повреди хотя бы левую.       Стекло падало на пол у его ног. Мирон морщился, чувствуя острую боль в ладони. А потом поднял взгляд, и всё перестало иметь значение.       Леви стоял рядом. Его лицо было сосредоточенным. Он чуть щурился, присматриваясь к мелкому стеклу, застрявшему в коже, на лоб легла тень от чёрных волос. Ресницы чуть дрожали. Грозовое небо за окном отражалось в его глазах.       Мирон нервно сглотнул. — Я поцеловал тебя, потому что ничего реальнее, чем ты, со мной никогда не было.       Шероховатая поверхность марли легко опустилась на раскрытую ладонь. — В том доме всё напоминает о времени, когда я даже соображал плохо. А тут ты. В том проклятом доме. Я на миг, — Мирон сделал глубокий вздох, — всего на миг испугался, что всё это обман, а ты исчезнешь так же, как и все они. — Они? — Они.       Леви усмехнулся. Пальцы ловко завязали, перекрестив концы, повязку. — Но я правда реален.       Рука сжала ладонь. Леви ощутил, как даже через ткань марли просачивался жар кожи Мирона, и внутри странно заныло будто бы от тоски.       Мирон склонил голову чуть набок. — Я знаю. И ты оставайся таким, ладно?