Хава нагила.

      Мирону вдруг показалось, что он попал на глупый спектакль, где уродливый актёришка вытащил его на сцену и заставил кривить лицом. Он поморщился и резко отшатнулся. — Ты издеваешься? — спросил Мирон, вскидывая руки. — Нет, серьёзно, что за ерунда с тобой творится? — Я и не думал издеваться. — О, — качнул головой Мирон, — ты считаешь это нормальным?       Леви чуть было не застонал. Он и так уже пересёк все границы, а теперь этот чёртов человек снова вынуждал его говорить что-то настолько далёкое и чуждое, что рассудок Леви просто отказывался прокручивать подобные мысли. — Что сейчас-то не так?       Мирон сжал пальцы в кулак. Он ненавидел себя за то, что не мог рассказать Леви, что же в самом деле не так. Ему казалось, что он был на краю пропасти, а теперь капрал весьма радостно толкал его вниз. — Это же не игра, Леви. Мне это важно… я не хочу, чтобы для тебя это было глупостью. Ну или чем-то пустым.       Леви вскинул голову и посмотрел на Мирона, чуть сощурив серые глаза. — Ты считаешь, что я решил поиграть? Я что, похож на такого человека?       Мирон ничего не ответил. Развернулся так резко, что сам пошатнулся, и голова пошла кругом. Сильные пальцы вцепились в рукав, и ткань натянуто затрещала. Келёр коротко ругнулся и дёрнул руку сильнее — плечо пронзила короткая боль. Стол пошатнулся, когда он прижался к нему спиной. — Я похож на такого человека? — повторил Леви.       Пальцы крепко сжимали ткань рубашки. Другая рука вцепилась в плечо Мирона, не позволяя ему двигаться. Карандаши, разбросанные по столу, катались из сторону в сторону. Мирон нервно сглотнул и, согнув ногу в колене, толкнул Леви. — Ты похож на придурка, капрал.       Леви коротко вздохнул и, схватив Мирона за воротник, притянул его к себе. Кулак больно задел рёбра, и будто искры рассыпались на внутренней стороне век. Мирон закусил губу, чтобы не вскрикнуть. — Что, изобьёшь меня и порадуешься? — Да что ты вообще знаешь?       Мирон ничего не знал. Он смотрел в стальные глаза капрала и не находил там ничего, кроме усталости. Может, он тоже ощущал её где-то внутри себя?       Карандаши, перекатываясь, падали на пол. Второй удар пришёлся по лицу, оставляя на нём небольшой красноватый синяк. Мирон чертыхнулся и, резко отстраняясь от стола, обхватил Леви за поясницу и упал вместе с ним. Карандаши больно впились в спину. Леви поморщился, придавленный весом Келёра, но кулаки разжал. — Ненавижу тебя, — сказал Мирон и опустил голову. Его кудри упали на шею капрала. — Ты тяжёлый.       Простая констатация факта. — Потерпишь. — Кто спорит.       Мирон засмеялся. Сердце отчаянно билось о рёбра, которые и без того ныли после удара. — Почему ты это делаешь? — тихо спросил он, не смотря Леви в глаза. — В чём смысл?       Леви смотрел в потолок. Шею щекотали волосы Мирона. Он вздохнул. — Хочешь, чтобы всё было чем-то оправдано? Везде ищешь причину, да? Но её нет, Мирон, и никогда не было. Люди умирают, потому что они смертны, а не потому что ты херовый врач. Я не знаю, сколько людей ты потерял, но каким бы огромным ни было это число, это не твоя вина. Вообще нигде нет твоей вины. И смысла тоже нет. Прекрати заниматься ерундой. — Если люди умирают, потому что смертны, то какого чёрта вы сражаетесь? — злобно процедил Мирон. — Люди могут уходить, умирать, оставлять нас, но ведь всё нормально? Да? И если это так, то скажи мне, лучший воин человечества, почему ты ещё не бросил эту войну?       Ребро ладони больно прошлось по ключице. Ноги, сжатые в коленях, ударили в живот. Мирон скривился, чувствуя, как от резкой боли кругом пошла голова, и сам не заметил, как оказался прижатым к полу. Леви сидел на бёдрах, прикасаясь ладонью к животу. — У тебя что, только две линии, идиот? В одной люди умирают и не надо ничего делать, а в другой ты источник всех бед? — Сукин сын! — засмеялся Мирон, ощущая, как внутри всё дрожало от боли и отчаяния. — Ты просто издеваешься надо мной и считаешь нормальным требовать разъяснений? О да, капрал, я чертовски виноват во всём, и ничего поделать уже нельзя. Люди, которых я любил, теперь далеко, потому что это я… понимаешь, я виноват. Что, почитаешь мне ещё лекций? Что ты вообще понимаешь? Это же так здорово, да? Сегодня ты мне не нужен, а завтра я буду с тобой. А послезавтра ты мне снова не нужен. Ты… — он поморщился, пытаясь заткнуть себя, но в голове стоял ужасный шум, а губы шевелились сами. — Делаешь мне больно. — Знаю, — кивнул Леви.       «Знаю», — ударилось эхо.       Мирон зажмурился, готовый в любой момент закричать. Ему казалось, что в голове нет ничего, кроме дикого шума, состоящего из его надрывного крика. Сердце болело, разрываясь на части от пугающей несправедливости. Он молился, чтобы всё это скорее закончилось, оказавшись только сном.       Тёплое дыхание Леви коснулось его рта так ошеломляюще внезапно, что он смог только рывком вобрать в себя воздух. Сжал пальцы так, что ногти до крови прорезали кожу ладони. Раскрыть глаза он не смог и только чувствовал, как губы капрала касались его губ и всё пространство сузилось до одной решающей точки. Судорожно раскрыл рот, и вместе с воздухом в него проник и язык Леви.       Поцелуй вышел пугающе странным и колючим. Мирон не мог похвастаться частыми романами, поэтому целовался медленно, неуверенно, до сих пор не веря в происходящее, боязливо. Леви же сжимал плечи Мирона своими сильными руками и пытался словно перестать быть одним человеком, а другого забрать себе полностью.       Целиком и полностью.       Целиком и полностью.       Мирон наконец смог раскрыть глаза. Чёрные волосы Леви острыми линиями падали ему на лоб. Глаза, в которых ничего — вообще ничего — не поменялось, смотрели на него простым, равнодушным взглядом. — Всё нормально? — глупо спросил Мирон. Хотя ведь это у него болели рёбра и истошно кричало сердце. — Да, — Леви встал и протянул ему руку. — Всё нормально.

***

      Пустое «всё нормально», сцепленное намертво с равнодушным взором серых глаз, пронеслось эхом на целый месяц вперёд и застыло, урываясь в мягкий тающий снег марта.       Месяц вышел тяжелым и порой даже неоправданно. Дни тянулись, как жидкий сахар, стекающий с деревянной ложки: монотонные тренировки, собрания-сборы, инструкции. Некоторые менялись так часто, что их рисовали на грязной доске поверх старых. К тридцатому числу у многих рядовых от непонимания просто голова шла кругом. Уровень сложности на занятиях вырос — как и выросли травмы, забирающие у Мирона всё время.       Иногда ему казалось, что офицеры решили угробить всех солдат прямо здесь, не покидая Стен. То перелом, то ушиб. В день к нему заходили несчастные солдаты, что случайно получили травму во время тренировки — зачастую выглядели оно довольно жалко. Мирон завязывал ушиб плотным слоем бинтов и советовал беречь руку, а потом улавливал лёгкий страх в глазах.       До вылазки меньше недели. Куда, блять, с такой рукой?       Когда высокий и подтянутый Жан пришёл к нему со сломанным пальцем, Мирон ощутил внутри клокочущее желание пойти и посмотреть уже наконец на эту тренировку. — Вас там бьют? — спросил он, осторожно перебинтовывая палец. Хорошо, что левая рука. Прекрасно, что мизинец. — Ну-у, — закинул голову назад Жан. — Отрабатываем скорость. — Сложно? — Я даже особо не понимаю, что происходит. Перед глазами каша какая-то… И при этом надо как-то сражаться. Впрочем, — усмехнулся блондин, — капрал может же. — Ну, Леви всё может, — обронил и заткнулся.       Поднял голову, стараясь разложить улыбку на лице так, чтобы она выглядела максимально отстранённо. Не вышло. Что-то где-то дёрнулось. — Если хочешь, приходи посмотреть, — сказал Жан.       Звенели ножницы, брошенные в медную чашу. По столу змейкой прошла белая ниточка бинта. — Нет, — вздох, — у меня и так дел по горло.       Например, ныть.       Мирон не то чтобы был особо драматичным человеком — а-ха-ха, — но сложно упустить шанс пострадать, когда вокруг страдали все.       Он каждый день пытался поговорить с Леви ещё раз — ощущение тотального идиотизма. Как маленькая девочка, ей-богу. Слепой, щемящийся щенок, тыкающий свою маленькую мокрую мордочку везде, где есть ну хоть какой-то, мать его, свет. Спаси да помоги. Сохрани меня.       Мирон, наверное, и был щенком. Жалкой псиной. Его когда-то прижали к себе тёплые красивые руки, осмотрели так, что до сих пор что-то по ночам дрожало в груди, а потом оставили одного с осознанием собственной гремучей ненужности. Вот и гнильцо.       Леви, конечно, не виноват в том, что Мирон, едва уловив сладкий аромат этаких чувств, вдруг стал до озноба приставучим. Он даже этого не понимал.       До субботы.       В субботу все готовились к выходу за Стены (ну какой здесь будет покой*?). Смит ещё в прошлый понедельник очертил углём в своих записях воскресенье и приказал готовиться. Это было чинное, плавное представление, отточенное со всех сторон, от проверки здоровья лошадей до чистки мечей, от изучения плана построения до «какого хрена повозка так трясётся, вы, скоты, всё растеряете ещё в Тросте?!»       Мирон, сам того не замечая, тоже стал частью этого великого церемониала. Сидел на собраниях у Эрвина — ковёр в кабинете тёмно-бордовый, доски чуть-чуть скрипели, на стене ни одного портрета, только какая-то ну крайне унылая картина; следил за тем, сколько медикаментов взял с собой отряд снабжения, а в пятницу даже провёл пару инструкций. В субботу он вынырнул из этого бурлящего потока и занялся собой: шесть стерильных бинтов, иглы, два скальпеля, пинцет, щипцы… Сумка разбухала, как дрожжевое тесто. Мирон боялся забыть что-то обязательно важное и нужное. Там будет слишком мало времени на переживания.       Да, в субботу он почти был готов, чтобы выйти за Стены — снова. Когда сбор вещей был окончен, Мирон ещё раз проверил сумку. Закрыл дверь своего кабинета и пошёл уже в который раз смотреть на собственного коня. Это успокаивало. (Это он так думал).       В конюшне, усевшись на бочку, был Леви. И делал он то же самое, что и собирался делать Мирон.       «Всё нормально», протянутое через месяц тонкой верёвкой, дёрнулось и закружилось на месте. — Привет, — махнул рукой Мирон, облокачиваясь на холодную деревянную стенку. — И тебе добрый вечер.       «Если мы и дальше будем общаться так неловко, то наши отношения разовьются только к моему сорокалетию», — вдруг подумал Мирон. Отошёл от стены, сел на бочку, чуть подвинув Леви. — Ты не выглядишь усталым. — Должен? — Леви повернул голову. — Я кажется, в этот раз даже не напрягался особо. Знаешь, это был довольно простой месяц. — Знаю.       Мирон глубоко вздохнул и уткнулся лбом в плечо капрала. — Извини, — потому что ему до сих пор до боли стыдно за все эти крохотные нежности, прикосновения, отдачи.       Леви не знал, что сказать. Ему невозможно странно ощущать чужое тепло так близко. И отойти он не мог. Мирон пах свежим хлебом и парным молоком, был мягким и чуть-чуть прохладным. Его хотелось трогать, гладить, обнимать — ну, запечатлеть кожей так, чтобы только эту кожу потом только срезать. — Ты был занят, — говорит Мирон. — Иногда я видел тебя, когда ты шёл на тренировку. Но не мог подойти. — Знаю. Эрвин почему-то решил, что мы должны сделать упор на скорость. А тут либо можешь, либо нет. Нельзя за месяц обучить этому. Скорость… — Леви провёл рукой по волосам. — Скорее, талант. Я не говорю, что в чём-то талантлив… это вообще глупость. Но, например, Эрвин отличный стратег, и сложно будет стать таким же за месяц. Так и здесь. — Но хоть кто-то приблизился? — Микаса.       Мирон засмеялся. — Ну да, Микаса… — Слушай, Келёр. Завтра будет сложный день: снег за Стеной ещё лежит, лошади будут скакать медленнее. Это, конечно, не основная причина увеличить скорость самих солдат, но мы принимаем её за такую. Ты будь рядом со мной. Если что-то случится, то найди Микасу, она в авангарде. Не найдёшь Микасу, то всё равно тебя отыщет Ханджи. В общем, старайся быть на виду и не геройствуй. — «Что-то случится» — что? — Что угодно.       Леви встал и подошёл к загону. Его конь, учуяв хозяина, оторвал вытянутую морду от сена. — Мы же никогда не знаем, что нас ждёт. Прямо сейчас может сломаться эта крыша и мы с тобой помрём. Глупо загадывать наперёд: мы ничего не знаем о том, что будет завтра… ну, или сейчас. — Предпочитаю быть уверенным хоть в чём-то. — Например?       Мирон подошёл к нему и встал полубоком — странное желание бежать. — Например, в том, что человек, который мне дорог, завтра будет в полном порядке. — Надеюсь, — коротко усмехнулся капрал, — важный тебе человек завтра не выходит за Стены. Иначе можешь смело затыкать свою уверенность.       Врач засмеялся, ощущая, как прямо в лёгких колющей плёнкой образовался толстый слой льда. Протянул руки и схватил Леви. Он прекрасно понимал, что капрал всё видел и мог врезать ему или отойти, но позволил эту дикость. Мирон алчно притянул Леви к себе — крепкое мускулистое тело из-за невысокого роста был причудливо податливым. — Если кто-то зайдёт и увидит это, я с тебя скальп сниму. — Я сам, сам сниму, — хмыкнул Мирон, и горячее дыхание опалило Леви щёку.       До этой субботы он и не знал, как жадно могут обнимать руки этого странного, слепо-наивного человека, как сильно он дышал, пытаясь навсегда запомнить запах чистого тела, как невыносимо бережно гладил пальцами по шее, чувствуя такт дыхания.       Леви не выдержал всей этой странной ласки, повернулся и ухватил Мирона за запястья. Раскрыл чужие объятия, властно заставляя взглядом прекратить. Сделал шаг вперёд, сильнее сжав руки Мирона, и прикоснулся губами к чужому рту.       Они целовались почти без воздуха, передавая друг другу собственное дыхание, кусали губы, алчно, вылизывая солёную кровь, на крошечное мгновение стали чем-то совершенно другим — ни собой, ни жалким, ни смертным.       Мирон отстранился первым и ещё несколько секунд стоял с закрытыми глазами.

***

      Лошадь была рада чистому полю, далёкому горизонту и даже мокрому снегу. Вообще, кажется, животные, учуяв призрачный след свободы, стали бежать быстрее, активно общаться меж собой и выглядеть так феноменально-сказочно, что залюбуешься.       Мирон поднял голову и увидел, как строй сбавлял скорость, а Леви задумчиво смотрел вперёд. — Обойдём остальных, — бросил через плечо. — Надо узнать, что там стряслось.       Они поскакали быстрее. Мирон непонимающе смотрел на капрала. Менять построение вообще нельзя, да и в остальном всё казалось странным. Давно не было ракет, он не слышал никакого шума, и скорость получалась всё медленнее, словно впереди все встали.       И эти мысли оказались правдивы. Когда они доскакали, Мирон увидел, как Эрвин Смит стоял, спокойно поправляя седло на своём боевом коне. Зоэ неслась впереди, подстёгивая лошадь тонким кнутом. — Впереди кое-что, — странно произнесла Ханджи и махнула рукой, чтобы остальные сбавили скорость. — Подробнее, — приказал Эрвин, вглядываясь в раскрасневшееся лицо учёной. — Ну, мы же не могли знать… В общем, Эрвин, там снег забил проход. Всё таяло, потом был ветер, принесло веток. Сейчас жуть как грязно и вязко. Мы просто не пройдём. Надо расчищать. — Да это минимум часа три, — скрывая нервозность в голосе, заметил Моблит. — Вы же не станете… — С чего бы? — хихикнула Зоэ. — У нас сегодня вполне удачный день. Я думаю, стоит воспользоваться причудами фортуны. Мы как раз в двух километрах от небольшого укрытия, можно расположиться там на ночь и в это же время расчищать проход. — Хочешь остаться тут на ночь? — недоверчиво спросил Леви. — Так титаны неопасны без света, — дёрнула плечом Ханджи. — А если сейчас всё назад развернём, то поход будет напрасным. Ты же этого не хочешь?       Леви посмотрел на неё и кивнул. — Согласен, — решительно выпалил Эрвин. — Передайте приказ остальным. Остаёмся на ночь.       Мирон, молчавший всё это время, потянул поводья на себя и приблизился к Леви. — Насколько это глупая идея? — Глупая? Она почти что гениальная. — Хорошо, — медленный кивок. — Насколько она опасная? — Ну, — Леви посмотрел на серый горизонт. — Ты же верующий, Келёр, начинай молиться.