XV
23 февраля 2018 г., 22:14
Падаем, не то парим, не то плаваем. Погребены под завалами, глубина воды, будто занавес. И наверх всплыть надо бы, но далёкое дно по душе мне. И я забыл своё имя и прошлое; всё, что отныне дано мне — одно: погружение (с.)
В последний раз они — Мирон и его старая жизнь — встретились под аркой развалин древнего дворца, брошенного всеми на свете посреди гнойно-жёлтого поля между двумя Стенами. Мирон даже не понял вначале: прошёл, не оглянувшись, еле заметно ощутив лёгкий вечерний ветерок среди цветов своих тёмных кудрей. Жизнь же — ещё совсем юная, слабая, до ужаса печальная — сползла по его спине и растворилась у самой желчной земли. Ханджи, бодро шагающая сзади, наступила в липкую грязь и едва не впечаталась в Мирона. — Ой, ч-чёрт, — ахнула. — Извини-извини. Просто ты так встал, что я тебя не заметила. Давай чуть быстрее… Мирон качнул головой. Вверху — тяжёлое небо, ожидающее ночи, впереди — разрушенные остатки дворца. Сзади — всё. За аркой был крошечный дворик. Если всего на секунду отдаться на волю фантазии, то можно увидеть скромные постройки, деревянный хлев, суетливо бегающих кур… Сейчас же здесь была лишь поломанная повозка, навсегда идущая за костьми дохлого коня. Мирон зачаровано смотрел на серый скелет, морщился. Провёл тыльной стороной ладони по лбу. Нервно. — Н-да уж, — выдохнул Захариус, закуривая кривую самокрутку. — От голода видать… — Давно он здесь? — Ага, — кивнул офицер. — Но каждый раз мурашки. Эпическое зрелище. — Убрать бы, — Мирон опустился на корточки. — Инфекции, конечно, уже нет, но останкам тут не место. — Ты прав, — кивок. — Попрошу кого-нибудь развести костёр к утру. Майк нагнулся и протянул самокрутку Мирону. — Возьми. Мне нельзя курить… нюх, знаешь ли. Мирон поднялся, поправил брюки. — Я не курю, Майк. — Что, врачебное? — смешок. — Типа того. Быстро развернулся, чтобы не продолжать этого разговор, спешно пошёл внутрь укрытия, стараясь не показывать плотно сжатые губы. В горле саднило от дикого желания ощутить вкус табака. Жёлтое платье в красных пятнах. Кро-о-о-овь. Стека-а-а-ает. Вни-и-из. Мирон чертыхнулся и сжал пальцы в кулак. Ну блять. Ну не сейчас же. Он осмотрелся: массивные камни, сложенные друг на друга, приторно пахнущая сухая трава по углам, чёрные угли вокруг, гнилые доски… Всё хрустело, ломалось, трещало под солдатскими сапогами, превращалось в прах. Эрвин Смит стоял чуть впереди на небольшом выступе, лишённом навеса. Он вглядывался вдаль, и звёзды мерцали в его глазах. Жёлтые звёзды. Жёлтые. Мирон вцепился пальцами в каменную стену, почувствовал опору и обрадовался: не падал. Уже несколько лет как не_падал. Это всё, безусловно, от волнения. Ночевать среди развалин призрака-дворца, когда вокруг водят хороводы титаны, — это вообще не самое прекрасное. Мирон спокойно мог бы внушить себе, что здесь, среди легиона, рядом с, мать его, лучшим-охуеть-воином-чего-то-там-блять, он в безопасности (ну почти). А ещё невозможно-врачебное умение брать себя в руки, гипнотизировать страх, приучать волнение… Это всё здорово. Но нихуя не помогает. Потому что ёбаная арка. Точно такая же. Прям как с картинки. Пыльная, серая, облупленная, почти мёртвая. Там, в уже снесённом отдельном помещении кадетского корпуса, тоже такая была. Была-была — сплыла. А-ха-ха. Он прошёл под той аркой всего раз — ему хватило. Обычно туда ходили только кухарки, чтобы отнести для сохранности огромные кастрюли с жирными супами. Там всегда было холодно. Прям как здесь. Да и труп… Ох, бля. Ну вообще не время же. Пальцы оттянули ворот рубашки, потому что он медленно превратился в удавку. Мирон сделал пару неспешных вздохов. Блядское безумие. — Стена не развалится, если от неё отойти. — Что… — он медленно обернулся. — Стена, говорю, спокойно простоит ещё пару лет и без твоей, Келёр, помощи. Леви стоял очень близко — или его воспалённому сознанию так казалось? — и смотрел на Мирона явно как на ебанутого. — Не хочу тебя отвлекать, но ты стоишь, вцепившись в стену, уже полчаса. — Что?! — Солдаты даже поесть успели. Мирон нервно сглотнул и дёрнулся в сторону. Помещение странно качнулось и замерцало перед глазами. — Я слегка растерялся. И всё. — Ладно, — вздохнул Леви. — Пойдём спать. — Что? — нервный взгляд встретился с равнодушным серым стеклом. — Спать, — повторил Леви. — Есть небольшая комната, когда можно побыть в тишине. Мы там поспим немного. Или хотя бы ты. У Мирона было так много вопросов, но он все проглотил. Молча прошёл мимо солдат, что задорно болтали, сидя на полу, вслед за Леви поднялся по кривой лестнице. Всё было узким, грязным, ломким. Ступаешь — сыплется. Леви распахнул деревянную дверку, и на них дунул тяжёлый спёртый воздух. Мирон зашёл внутрь, прикрывая лицо ладонью. Три на три — не больше. Крохотное окошко у самого потолка да и то в решётке. Серая тряпка в углу, по квадратам стены бежал тощий таракан. На полу стальной браслет и идущая за ним цепь, страстным поцелуем впечатанная в стену. — Это что, камера? — Да, — сказал Леви, и на пыльный пол вылилась ледяная вода из колодца. — Возьми тряпку и разотри. Не собираюсь спать в этом свинарнике. — Хорошо-хорошо, — закивал Мирон. — И кого тут держали? Леви вскинул вверх тонкую бровь — а я ебу? — Знаешь, — Мирон наступил на тряпку и стал протирать пол, смахивая пыль прочь. — Это ведь совсем маленький дворец. Да и старый. Так что вряд ли тут могли держать кого-то важного. Ну, или наоборот… — он отжал тряпку в коридоре. Грязная вода потекла по доскам. — Могли спрятать некую личность так, чтобы никто и не подумал, что она могла быть здесь. — С такой фантазией тебе романы бы писать. — Да мне просто интересно. Они вошли в***
Пятница — он навсегда запомнил, что это была именно пятница, не мог не запомнить. Да, это была пятница. Кухарка — пожилая, но бойкая женщина — уехала на выходные к своей единственной дочери, закрыв кладовую на следующие два дня. В семь часов вечера на ужине — хлебные котлеты, половинка яйца и яблока — на стол, где сидели Мирон и Кристиан (ублюдок), опустилась смятая записка. Мирон её не читал, прекрасно понимая, кому она адресована, но по хмурому лицу до-сих-пор-приятеля понял, что там. Понял, но не до конца. Потому что такое было запрещено понимать. Кристиан резко поднялся и огляделся, вылизывая макушки кадетов свирепым взором задорных глаз. Лулу здесь не было. В девять часов вечера Мирон лежал на кровати, наблюдая за тем, как Кристиан собирался. Он надел простую рубашку, застегнул её на все мелкие пуговки, нацепил подтяжки, вставил в карман пиджака вульгарный пёстрый платок. Длинный пиджак прикрывал револьвер. Мирон закрыл глаза: не читал записку, но уже знал, что там. Пэм — этот агрессивный придурок, дурная голова, свирепая личина — вызвал Кристиана на дуэль. Дуэль, господи, дуэль. Святая Роза никогда не обнимала тех, кто стрелял по договору. Церковь относилась к дуэлянтам с такой невообразимой ненавистью, что проще было повеситься, чем вымолить их прощение. Король запретил дуэли: даже намёки на них, даже слова о них, даже пародии. В театрах дуэли вычеркнули из пьес, а литераторы с ужасом сжигали свои трагедии. За дуэль, конечно, выгонят из корпуса. И Мирон это знал. Когда Кристиан — высокий, невыносимо красивый, с ясными горящими глазами — пошел к дверям, Мирон не выдержал и сорвался с кровати, схватил его за руку. — Это убийство… или суицид. Что вы творите? Ему казалось, что Кристиан хотел засмеяться, но друг просто посмотрел на него. Медленно моргнул своими невозможно длинными ресницами, потянулся к лицу Мирона изящными аристократичными пальцами и коснулся резко покрасневшей щеки. И Мирон ощутил себя дураком. Кристиан ушел, но дверь за ним не хлопнула, потому что Келёр перехватил её и долго смотрел на то, как друг шагал по коридору. Память милостиво рассказывала ему о том ужасе, что сотворил Кристиан два дня назад, но сердце билось так лихо, что Мирон оглох. Он был влюблён в Кристиана. Не то чтобы раз и навсегда, но предельно чистой первой любовью олуха. Такой красивый, весёлый, совершенный… мерзкий насильник. Сука. Мирон хохотнул, выдыхая в пустой коридор. Сзади тихо шелестели чьи-то шаги. Он огляделся, чтобы впиться взглядом в сочно-жёлтый силуэт. Платье цвета одуванчиков, красивое и яркое. Рюши на подоле, кружева у самого горла. — Папуля подарил, — говорила Лулу, словно бы оправдываясь, и добавила: — Ворот высокий и рукава длинные… я синяки прикрываю. Мирон кивнул. Ему было холодно и страшно. Он хотел вернуться туда, где Кристиан ещё не увидел Лулу и не влюбился в неё, потеряв рассудок. Он хотел исправить и события двухдневной давности — и тоже не мог. Мирон отчаянно смотрел на жёлтое платье Лулу, ещё не зная, что этот цвет впечатается в его жизнь навсегда и останется до самой смерти — там, где он умрёт, не будет ни лиц, ни имён, один лишь искажённый силуэт у кровати — девушка из старой юности, облачённая в жёлтое платье. Блядская память. И он всё понял — повзрослел на глазах: нельзя прощать такое, что было, он вообще должен спасать и защищать, потому что он сын, брат, кадет и прежде всего, сука, врач. Мирон осознал это так быстро, что даже задохнулся от потока мыслей. Схватил Лулу за руку и потянул к себе. Её глаза испуганно вспыхнули. — Иди к Шадису, — у него даже голос звучал иначе: сухо, грубо, со сталью. — Скажи ему, что в кладовой комнате будет дуэль. Она тихо вскрикнула и качнула головой. — Ну, иди же! Он толкнул её. Всего за пару минут Мирон вырос и превратился в себя. — Кто? — спросила Лулу, и Мирон впервые увидел в неё не дурную девку, что впилась ядовитыми клыками в его приятелей, а товарища. — Скажи мне, Миро, кто там?! — Кристиан и Пэм. Всё, что было после, — череда размытых событий. Коридоры, мелькающие перед глазами, лестницы, поток свежего весеннего воздуха, скрипучая дверь второго помещения, снова лестница, но на этот раз вниз, и серая арка над головой. Мирон ощущал тяжесть сердца и груз вокруг горла. Воздух закончился ещё в первом коридоре, и сюда он добрался просто на силе, мать её, воли. Пока бежал, окончательно растерял детскую придурошность. Ему хотелось не то чтобы сдохнуть, но хотя бы просто остановить этот блядский цирк. Два его друга собирались стреляться, потому что один из них — гниль и падаль, а второй не мог с этим смириться. А Мирон хотел их остановить, потому что ему надо защитить девчонку, которую он, честно говоря, прежде и за приятеля-то не считал. Ебучий театр абсурда. Зачем и почему. Мирон подумал о сёстрах, и ему невыносимо было представлять заплаканное лицо Лулу. Он просто ворвётся в кладовую и хорошенько врежет этим двум дебилам. Может, Пэм его изобьёт, но зато все будут живы. Мирон вернётся к Лулу и расскажет ей, что пора бы отстать от мальчишек и заняться делом, пусть лучше учится ладить с приводом, заебала падать. Они же потом все будут над этим плакать. Кристиан — как, блять, он мог — пусть валит куда подальше и забудет дорогу к ним. Но никто не умрёт… Никто. Мирон толкнул ногой плотно закрытую дверь. Он увидел Пэма в коричневой куртке, стоящего посреди кладовой, его левая рука сжимала ещё дымящийся револьвер, а по лбу стекали капли ледяного пота. — Вы же не… Кристиан лежал на полу, и тёмно-красная кровь пузырилась, вытекая из него. Пэм опустил оружие и медленно подошёл к Мирону. Костяшки пальцев, сжатых в кулак, больно прошлись по скуле. — Это тебе за то, что ты, идиот, не защитил её. Мирон засмеялся, вытирая капли крови. — Думаешь, так ты её защитил? Что ты вообще удумал, кретин?! — Заткнись, Келёр. Нос ботинка влетел ему по рёбрам, и Мирон сжался, чувствуя, как к горлу подкатывала кровь. — Пэм, ты убил его. Ты понимаешь это? Ты убил человека… — Человека ли? Пэм опустился на корточки рядом с Мироном. — Не стоит учить меня жизни, трус. Честно говоря, я хочу и тебя убить, потому что ты был там, но ты был так чертовски пьян, но не смог защитить её. Ты… ох, — простонал Пэм, откидывая голову назад. — Ты хотя бы понимаешь, что случилось? В смысле… ты понимаешь? Я любил её… до сих пор люблю. Но это теперь так невыносимо тяжело. Я же, блять, просил её не думать о нём, не крутиться вокруг. Но дурная девка! — Пэм рассмеялся, но в уголках его глаз блестели капли слёз. — Я сделал всё, что должен был, — кивок на мёртвое тело Кристиана. — Это было честное пари, мы стреляли с семи шагов. Он попал в мешок с крупой, я — в него. Всё честно. Лулу закончит обучение; надеюсь, теперь-то ей хватит ума быть осторожнее и не заигрывать со всеми, у кого есть член. Ты искупишь вину и позаботишься о ней. — А ты? — Я уеду. Моя мать устроилась учителем в столицу, и я поеду к ней. Буду много работать. Женюсь, — снова грубый, животный смех. — Заживу, а-ха-ха. В смысле, бля, всё у меня будет хорошо. И у тебя тоже, потому что ты живучая мразь, Келёр. И у неё… потому что Лулу на самом деле прекрасна. Мирон упёрся ладонью о холодный пол и поднялся. Резко схватил Пэма за плечо и с силой сжал его. — Да-да, ты прав, я мерзавец и трус, но это ведь пора заканчивать, — смешок. — И я закончу. Пэм даже не сообразил, как Мирон повалил его вниз и выхватил револьвер из рук. Их глаза встретились, и оба парня ощутили почти что животное желание рвать и кусать. Пэм попытался врезать Мирону, но не смог дёрнуться: его руки сдавливали чужие. — Через пару минут здесь будет Шадис. Поэтому это даже хорошо, что ты мне врезал. Когда он придёт, то просто скажи, что не успел. Хорошо? — Что? — Так и скажи: «Я не успел, сэр». И он всё поймёт. Пэм покачал головой, раздражённо дёрнулся, пытаясь вырваться, но Мирон лишь усмехнулся и скосил взгляд на дверь. Та скрипнула и открылась. На пороге вспыхнул жёлтый свет, и рядом с ним был Шадис. — Что за дерьмо тут происходит?! Кулак со всей дури впечатался в нос Пэма, оставляя после себя сломанный хрящ и кровавый след. Лулу закричала, но не отвернулась. — Этот идиот хотел меня остановить! — гаркнул Мирон, не сводя взгляда с искажённого злобой и болью лица Пэма. — Но я всё сделал, и они оба получили своё. Мирон рассмеялся, как последний идиот, и откинул голову назад, всё ещё восседая на Пэме, повернулся, чтобы оценить лица гостей. Шадис едва не рычал, а Лулу молча качала головой. Идеально. За дуэль, конечно, выгонят из корпуса. И Мирон это знал. Но это самое прекрасное завершение ада, которое только он мог себе вообразить.
