Хава нагила.

      Леви не ругался. Он вообще не сказал ничего, а только чуть презрительно скривил тонкие губы. По возможности присмирив фантазию, он бы спокойно вообразил самое разное, от случайного убийства до серийного воровства, но не детскую, совершенно ненужную ебучую любовь. Как же этого невероятного придурка угораздило? Как же он сумел? — Злишься? — спросил Мирон, усаживаясь на ещё чуть сыроватый пол. Поджал под себя ноги, одновременно с этим жалея о своём поступке: затекут же. — О, я тебя понимаю. Самого каждый раз трясёт. Но меня-то понятно, а ты что? Наверное, в жизни слышал вещи куда омерзительнее. — Есть специальная мера? — поморщился Леви. — Я вообще не привык сравнивать. Что за глупости? — он прислонился спиной к стене, ощущая через тонкую ткань рубашки шероховатость камня. — Я просто чуть удивлён. — Чему? — Вот уже три месяца, как мы знакомы, доктор, но всё это время ты стерёг свою ребяческую драму, как курица яйцо. — Ох, вот не сказал бы, что она прям так его стережёт… — Мирон, — вздох. — А для меня это — всё. У меня до этого и друзей не было. А тут настоящие друзья, братство… любовь.       Леви издал какой-то странный звук, что Мирон не мог понять, это смех или тошнота. Он вскинул бровь и недовольно нахмурился. — Да, любовь, капрал! Мне было пятнадцать, и в мире не было никого красивее, чем он. До сих пор помню… — он нервно сглотнул, чуть дёрнув головой. — Да, и сейчас прекрасно помню, как он коснулся моего лица. — Что за барышня? — приглушённо хохотнул Леви. — Впрочем, уверен, даже блондинка Криста не такая неженка, как ты. — Много болтаешь, — Мирон откинул голову назад. — Наверное, далёк от всего этого, поэтому нихуя понять не можешь. Знаешь, слепому не понять, каково это — смотреть на поле цветов. Я не знаю, ущербность это или нет, но могу профессионально сказать: есть ряд людей, которые из-за неспособности что-то воспринимать отрицают подобное. Например, пока ты ничего не знаешь о ежевичном пироге с маком, ты будешь не согласен с тем, что такой существует. Но я даже не…       Правда, идея скрещивать ноги оказалась глупой. Когда Леви, вцепившись в его плечи, резко свалил его в бок, ноги запутались и болезненно дёрнулись в жалкой попытке освободиться. Мирон по-бабьи вскрикнул и завалился на пол, придурочно взмахнув левой ногой.       Леви навис над ним с абсолютно стальным и непроницаемым ебалом. Мирон закусил язык: да он даже на титана идёт с большей эмоциональностью. Кретин.       Попытка дёрнуться оказалась априори провальной: Леви даже не играл, у него бульдожья хватка и взгляд, мешающий думать о чём-то, кроме самого, мать его, взгляда. Когда плечо заныло от резкой боли, Мирон понял — да, это вообще игрой быть не может и, сука, не могло быть никогда. Лицо Леви мрачное из-за того, что это в принципе лицо Леви, прикрытое ниспадающей чёлкой, тенью камеры и заштрихованное полузакрытыми глазами Келёра. — Придурок, у меня плечо болит. — Плечо, — вторит Леви и не отпускает. — Что творишь? — Заебал ты меня. — А, точно, — смеётся Мирон. — Каждый раз, когда тебе что-то не нравится, ты делаешь мне больно. — Не ври. — Да я же не только про физическую, — усмехнулся Мирон, чуть скосив взгляд в сторону. — В смысле… я вообще не про это. — А про что же?       Леви склонился чуть ниже, и его дыхание коснулось щеки Мирона — горячо и немного колко. Мирон нахмурился и решительно упёрся ладонью о капральскую крепкую грудь. — Про это, например. Ты играешься со мной… ну мне так кажется. И хотя ты ничего не чувствуешь, всё равно иногда делаешь вот такое. Я не могу понять, зачем это вытворять человеку, которому всё равно? Зачем? — Всё равно? — Леви вскинул голову. — Слушай сюда, идиот. Я не понимаю тебя и что ты порой несёшь. Я раздражён твоей нелепости. Меня порой злит то, как ты неловок и феноменально упрям. Но мне не всё равно. Никогда не было. Эй, — сухие губы коснулись линии скул. — Мне не всё равно. — Сейчас тот момент или нет? — спросил Мирон, задумчиво потеребив нижнюю губу двумя пальцами. — Момент… для чего? — Сказать, что я влюблён в тебя. — У этого, вообще, есть те моменты?       Мирон глупо хихикнул и чуть приподнял голову. Он ощущал себя несправедливо — именно так — счастливым. Мир же рушился по камушку, только успевай уворачиваться, а он как-то совсем обнаглел, обезумел, решился на что-то больше, чем смерть. Сложно быть добрым, когда ты потерял так много, но ещё сложнее быть влюблённым, когда ты даже не знаешь, как это — быть любимым. Мать, не получавшая любви, не сможет её отдать. Мирон, умеющий только издалека, с придыханием, робко, будто бы и не касаясь вовсе.       Быть братом просто: вот тебе строгий список дел, обязан — сделаешь. Мирон никогда не рыпался, слушался мать, прекрасно помня, что выбора ему просто никто и не предоставил. Вся любовь, которая была в нём и которую он, слава богам, не тушил, была к родным и шумным сёстрам. Они — ну, они-то, разные, мелкие, истошно-дикие, потешные девчонки с длинными косами, кривыми чёлками, в длинных платьицах — не предадут и не оставят. Как можно вообще вообразить даже на одну-единственную секундочку, что Анна проснётся рано утром и скажет, что никогда не любила его и что «прощай-пока»? Да это же просто немыслимо. Он мог вести себя как закрытый ящик, быть сух и нем, но Анна всегда будет любить его и защищать. А он — её. Потому что так было и будет всегда, не могло не быть.       Мирон к такому раскладу привык и на большее не надеялся. Да и, к слову, ему довольно повезло: детская влюблённость у него была, это р-раз; с девушкой, на которую у всех его приятелей хуй стоял, он сосался — это, разумеется, два. Большая, чистая ему не грозила, да и время совершенно не то. То он слишком молод-юн-потешен, то вокруг кровь, то… знаете ли, при такой работе, да при таком стрессе.       Но сейчас этот ироничный баран словно бы обнимал его, схватил за плечи, жался, и всё сразу же такое… глупое да лихое. Мирон боялся сделать лишний жест, выдавить слово. Леви будто набрал в рот воды и смотрел. Вот сейчас бы

ПАУЗУ НЕБОЛЬШУЮ ПАУЗУ СПАСИБО ЗА ВНИМАНИЕ.

      Мирон снова рассмеялся и наконец прикоснулся губами округлого подбородка капрала. — Только не сомневайся, ради всех святых.       Леви сощурился, потому что лицо у Мирона вдруг стало невозможно светлое, ясное, родное, склонился ниже и почувствовал, как был податлив и нежен этот человек. От Мирона пахло сухой травой, отчего-то пылью и спиртом. Он поморщился, когда Леви властно дернул рукой ворот, освобождая грудную клетку. — Ты не боишься?       Мирон не знал, что ещё спросить, но это оказался самый верный из вопросов. Хотя как этот капрал мог чего-то бояться? Но вот Мирон поднял взгляд и увидел, как резко вздымалась и опускалась грудь Леви, а серые глаза блестели в приглушённом свете.       Боялся.       Умолк, отворачивая голову. Конечно, боялся. Только трусы не боятся, а он, Леви, конечно, не трус. Слишком много терял, чтобы потерять и чувство страха. Это только самодовольные мальчишки, которые и горя не хлебнули-то, орут о бесстрашии, мол, нет страха, вы всё придумали. А люди, видевшие смерть и в анфас, и в профиль, прекрасно помнят, как бояться, и никогда главенство страха не отрицают. Страшно, бесспорно, страшно коснуться кого-то живого, читай смертного, не_вечного. Того, кого потеряешь. — Леви, — выдохнул Мирон и коснулся тыльной стороной ладони до чуть колючей щеки. — Я тоже боюсь.       Они оба сделали глубокий вздох — такой тяжёлый и большой, что воздух разом заполнил все лёгкие и повис грузом в рёбрах. Обоим было страшно, и больно, и дышать практически нечем. Лёгкие, грузные, заполнили всё тело. — Хочешь, закончим прямо сейчас? — поинтересовался Мирон, понимая, что, во-первых, Леви не ответит, во-вторых, сам готов умолять, чтобы тот промолчал. Закончить — что это, блять, за слово такое? Если кто-то сверху, кто-то властный и могущественный, позволил им, немощным, начать всё, то разве смеют они даже заикаться о завершении? Мирон так не думал.       В детстве Анна ходила в школу при церкви и, возвращаясь, часто рассказывала ему много интересного. Например, святая Роза была при жизни очень красивой и доброй девушкой. Она заботилась о больных, давала деньги нищим и кормила тех, кто не мог прокормиться сам. Она умерла совсем молодой от болезни и завещала всем любить и помогать друг другу. Услышав эту историю, Мирон подумал, что Роза не заслужила смерти в столь юном возрасте, но Анна ответила словами пастора: «Отринув земное тело, Роза стала вечностью». Мирону это тоже не понравилось, но в тот момент он ощутил странное, почти что блаженное ощущение чужого величия. Ему захотелось немедленно сорвать цветы и отнести к Стене. Странное, вечное чувство — желание преклонить перед святыней колено.       Потом он всегда помнил это чувство. Наверное, это невозможная глупость для врача — верить. Но Мирон, слушая сплетни про себя среди других врачей, лишь усмехался. Он же не падал на колени вместо того, чтобы лечить, не молился во время операции, не просил ни о чём. Он просто на каком-то совершенно внутреннем уровне знал о том, что некоторые вещи должны быть. Другие — нет.       Теперь Мирон лишь в этом убедился.       Он прижался губами к прохладному лбу Леви и вдохнул солёный запах пота. Чёрные волосы щекотно прикоснулись к его рту. — Пообещай, что не пожалеешь.       Пальцы стиснули рубашку, больно сдавив плечо. Камера разом перевернулась, и он вдруг оказался в сидячем положении, придавленный к стенке. Чужая рука всё ещё сдавливала плечо, а его собственная оказалась зажатой где-то внизу. Мирон застонал и опустил взгляд: Леви держал его, помилуйте, за руку, криво-косо переплетя пальцы. Он сделал это так грубо, что вышло практически больно. Но Мирон глупо усмехнулся и уткнулся лицом в выемку между плечом и шеей капрала. — Понял-понял, — пробубнил.       Достать руку было невозможно, Мирон и не пытался. Хотя мысленно уже отметил: затечёт, будет болеть, работать окажется сложно… Сухие губы Леви коснулись торчащего позвонка на его шее, всё замерло. Даже сердце.       Мирон наконец выдохнул, освобождая усталые лёгкие. Стало невыносимо пусто, словно организм, отказавшись от ненужного, стал терпеливым сосудом.       Хлоп.       Хлоп.       Поднял глаза вверх. Пуговицы на рубашке Леви забавно выскальзывали из дырок, и сама одежда плавно обнажала бледный мускулистый торс. Мирон сглотнул и резко захотел свалить. Ему стало беспокойно, страшно и кисло. Да, именно кисло — лимон тает на языке. В сотый раз вздохнув, он левой рукой ухватился за пальцы Леви — пальцы, которые раскрывали последнюю пуговицу.       Леви посмотрел. Взгляд — «что-то не так?» И Мирон одёрнул руку. Честно, очень многое не так, но это же не причина заканчивать. Просто страшно. Очень. Мирон зажмурился, как маленькая девочка, увидевшая здоровенного таракана.       Очнулся он, когда хлопали собственные пуговицы, а чужие тёплые руки невольно касались его тела. Глаза не открыл, боясь, что всё это посмеет исчезнуть, развеется утренним заревом.       Мирон всю жизнь был рабом собственных рук. Даже не видел жизни при малейшей травме, потому что, ну какая у него, врача, будет жизнь без рук? Но сейчас, во мраке камеры, где-то далеко от дома и всего сущего, он вдруг понял, что прежде ничего о руках не знал.       Руками можно трогать, касаться, гладить, водить, обнимать, искать тайное, прижимать, сводить сума, снова трогать, трогать, трогать…       Пол холодный и сырой, Мирон упал на него, как в тёплую траву. Руки жадно искали чужое тело, чтобы снова трогать его, обладать. Леви фыркнул, словно недовольный, но позволил. В бесконечном хороводе рук потерялась личность.       Губы сомкнулись на мгновение — хотя время давно исчезло — и горячие языки оставили после себя вязкую слюну. Дыхание утопленника — рот в рот, алчное желание поймать чужое дыхание, вырвать изо рта, приватизировать.       Холод исчезал под натиском рук, поглощался ладонями, стирался. Зубы кусали, сминали губы, вдыхая тёплое дыхания, вылизывалась солёная кровь.       Леви ухватил Мирона за горло и прижал к полу, чувствуя головокружительное чувство власти, стремление обладать. Не упустить. Сделать своим: ничего не его, не было и не могло, а этот человек будет. Острые зубы вошли в плоть, раздался вскрик. Леви зажмурился, как будто не мог больше смотреть. Голый Мирон, юркий и мягкий, ёрзал под ним, как змеюка, и выглядел тошнотворно… живым. Хотелось приручить, взять, забрать себе, чтобы никто не подумал… никто.       Мирон его.       С самого первого дня, когда это кудрявое чмо вошло в кабинет Ханджи и что-то запиздело про отряд медиков, — его. Он просто тогда ещё не понял, слишком медленно соображал.       Как он может быть не его, когда эти дурацкие кудри ловили в себе ветер и солнце, а упрямство врезалось в него самого? Мирон, глупо скрывающий страх перед вылазкой и готовый умереть за каждого, потому что это, сука, его блядский долг. Как он может быть не его? — Так, блять, давай ты.       Мирон вначале даже не понял, просто удивился тому, что Леви, блять, заговорил. А потом до него постепенно дошло, и, вскинув голову, он мрачно поинтересовался: — С какой это стати? — Ты доктор.       Это было так смешно и банально, что Мирон засмеялся. Но, увидев мрачное лицо капрала, сразу же заткнул смех глубоко в глотку. Поморщился. — И как, блять, это вообще меняет дело? — Не ебу, — дёрнул плечом Леви. — Но ты разбираешься во всех этих дырках, кишках и прочем, уверен, больше, чем я. — Леви, я понятия не имею… — Мирон чуть поднялся и обхватил себя руками.       Вздох. Леви схватил запястья Мирона и развёл руки в стороны, придвинулся ближе. От тела исходило пленительное тепло, и в голове Мирона сразу же стало так тяжело, что он пошатнулся. Кажется, против воли обнял Леви, касаясь пальцами позвонка. Кажется, коснулся губами до пульсирующей линии на шее. Кажется, на мгновение умер. — Либо закрываешь рот, — медленно произнёс Леви, игнорируя чужую смерть, — и делаешь то, что я прошу, либо встаёшь и сваливаешь от сюда. Потому что терпеть тебя рядом, но не трогать, я уже вряд ли смогу.       Отпустить его было физически сложно. Вначале надо понять, что он говорил, потом о чём и, в конце концов, оборвать объятия, посмотреть, оценить шансы. Снова вздохнуть, принимая кислород и пытаясь собраться с мыслями. Тебе же не в первой, Келёр, ты же, мать твою, врач. — Бля, — он даже ощутил старое-доброе чувство собранности, лёгкую сосредоточенность, фокусировку. — Ладно. Только… если что, ты же не убьёшь меня? — Посмотрим.       Леви отвернулся и сел спиной к нему. — Да это вообще ни разу не вдохновляет! — Да, Святые Стены, Келёр, закрой рот и хотя бы попробуй.       Мирон дышал, как загнанный, боялся, пытливо ощупывая чужую плоть. Но чужую ли? Всё под его руками причудливо было знакомое, родное, близкое. Кожа, влажная от пота, казалась скользкой. Лёгкое зарево царапало полы камеры.       И позже, когда стало светлее и они смогли видеть лица друг друга, всё превратилось в одно долгое сплошное эхо. Зажать ладонью рты друг другу. Укусить пальцы до крови. Ударить — в привычку. Прижать.       Уткнуться носом в спину, прижаться губами к рези позвоночника, обнять за плечи. Каменная тяжесть внутри живота, боль, громовое эхо, три пальца в рот — снова укус.       Ты с ума сошёл.       Смех — грудной и тихий. Снова удар. Заныли болезненные рёбра. Спина пыльная из-за грязного пола, пальцы сминали кожу как тесто, впиваясь в неё. Язык на мгновение прижался к дрожащему кадыку. Вздох.       Ненавижу тебя.       Смех — ехидный и сдавленный. Губы к губам. Язык к языку. Рука в руке.       И ещё мгновения после они, усталые и смертные, тяжело дыша, рухнут на пол, забыв о его холоде, крепко схватив друг друга за руки, и посмотрят в серый каменный потолок, издевательски подчёркнутый утренним светом.

***

— А, — Леви встал, чтобы было удобнее закрепить привод. — Что случилось с Лулу? Чем закончилась история? — Тебе правда интересно? — усмехнулся Мирон, но от Леви не скрылось то, как он отвёл взгляд в сторону и скривил рот. — История в целом закончилась, как и должна: Пэм работает в столице, имеет милую семейку. Я вот здесь… потому что, наверное, кровью и потом искупаю вину. — А девчонка?       Мирон тоже встал. Заправил рубашку в штаны, поправил воротник. Щёлкнула пряжка ремня, бряк — повисло по бокам тяжёлое устройство. Мирон закончил паузу и отчётливо произнёс: — Майор Гарнизона Лулу де Конторан погибла при падении Шиганшины. Ну, — быстро сменил тему, чтобы Леви не успел что-то сказать. — Идём, капрал? Как я понял, у нас сегодня много дел. И первое — не умереть хотя бы до возвращения в Трост.