Юлька не в жмурках

      Нахожу Вокзальный мост только благодаря интернету, поскольку сам бы небольшую старую переправу посреди глухого леса я бы в жизни не нашел.       Выхожу прямо на ослепляющий свет фар, стоящих напротив машин. Вижу с той стороны мельтешение людей, но из-за бьющего в глаза света рассмотреть их не могу.       — Ну, я пришел, дальше что?! — кричу им, не сходя со своего места.       Ни свет, ни их многочисленность меня не пугают — я смотрю точно прямо и не пытаюсь сдвинуться со своего места.       До них около пятидесяти метров, но меня прекрасно слышат: начинается копошение на той стороне, и, эффектно загораживая свет фар своей фигурой в черном, вперед выходит долговязый мужик.       Всё — кажется, что даже ветер — вокруг смолкает, и он лениво спрашивает:       — Малолеточка наша где?       — Проморгали вы свою малолетку — ее со мной уже давно нет.       — Да что ты говоришь, — тянет он и говорит уже абсолютно иным голосом. — Харе пиздеть. Не ебу, каким хуем ты нас с хвоста сбросил, но она же по-любому где-то в этом районе, так что найдем рано или поздно, а тебя к хуям прирежем!       Иду ва-банк и выдаю с такой уверенностью, с какой не смог бы выдать даже своему начальнику, что подготовлю свой кусок готовой программы за четыре дня:       — Я позаботился об этом, так что она уже едет в надежное место, где ей сделают другое имя.       Моя ухмылка уверенней некуда.       — А хули тогда сам тут делаешь?! — он выдергивает из-за спины пистолет и, направляя на меня, орет. — Давай, пидор, пизди, где она, а то нахуй пристрелю!       Сердце убегает в горло, но я говорю все так же:       — Я сделал так специально для того, чтобы вы от нее наконец отвалили. Я понимаю, что органы ребенка лучше идут на рынок, чем взрослого, но, думаю, и мои неплохо подойдут тому или иному отчаявшемуся родителю-иностранцу.       Я взмахиваю руками, мол, вот он я, берите, режьте.       — Поиметь нас хочешь, петушок?!       Он бесится еще сильнее, и первая пуля пролетает где-то справа от меня.       Я инстинктивно шарахаюсь в сторону и уже не так уверенно ору, падая на землю и закрывая голову руками. Плевать, как жалко я сейчас выгляжу, только бы поверили:       — Это правда! Правда! Три дня назад я встретил мужика, который согласился нам помочь! Я не знаю, куда он ее увез! Знаю только, куда-то под Ростов! Пожалуйста, убейте меня, но не трогайте ее! Пожалуйста! Пожалуйста!       Унижаюсь до последнего: даже когда меня пинком под ребра переворачивают на бок и начинают бить, я молю не трогать Юльку, а сам думаю, что кого-то хоронят с помпезностью в красивом гробу, а меня закопают вон под той березой без имени и даты появления на свет.       Но не плачу.       Я разучился плакать еще в раннем детстве, когда меня избивал отец, а мать только хохотала, ничего не пытаясь сделать. Тогда же я понял, что мир несправедлив и что мне не будет в нем места. По ходу жизни я убедил себя в обратном, но, лежа сейчас на земле едва живой от побоев уголовников, я осознаю, как ошибался.       — Это тварь пидорская походу права: ее увезли! В другом случае приебся бы он?       — Блять! — новый пинок, и я почти теряю сознание от боли. — Тот гондон ее наверное не в Ростов увез, а на Кавказ, там же таких молодых этим ебанным чурканам в жены отдают!       — Да она еще совсем мелкая!       — Так и педофилов среди них знаешь сколько?       Пауза.       — Пиздец!       — Блять!       — Косой нас закопает!       — А всё эта гнида!       Меня снова бьют.       Затем, харкая кровью на ходящие ходуном ладони, слышу:       — Берите этого и в машину нахуй. Если не сдохнет по дороге, то к Иващенко его. Пускай почки и печень еще живому вырезает. А если окочурится, то в лесу где-нибудь бросьте. Только изуродуйте хорошенько, чтоб опознать нельзя было. Хватятся его еще не скоро! — раздается громоподобный ржач, который резко обрывается. — Ладно, блять, всё! По машинам! Вы — куда послали, все остальные — за мной!       Меня вздергивают вверх и куда-то тащат. Куда — понимаю только тогда, когда еле-еле разлепляю затекшие глаза и вижу салон машины. Я в багажнике, походу, крузака, а рядом со мной — какой-то пацан, связанный по рукам и ногам и смотрящий на меня дикими глазами.       Захлебываясь в крови, которая вместе с кашлем просится наружу, не чувствую ни тряски, ни тела, ни чего-либо в душе, поэтому когда в салон авто резко врезается яркий свет встречных фар, раздается громкий мат водителя и его дружка, меня резко бросает вперед, а пацан громко мычит, вращая глазами что есть сил, — я лишь прикрываю веки.       Я в предвкушении скорой встречи с родителями. Наконец, взрослый, я выскажу им все.       А Юлька… Юлька останется, чтобы жить не так, как мы.

~ * ~

      Когда слезы высыхают, я с полчаса лежу неподвижно с зияющей пустотой в голове и груди, потом вновь глотаю слезы, а в итоге вообще в бешенстве вскакиваю с кровати и тихо матерюсь: больно пиздец как!       Боль простреливает по позвоночнику вверх, заставляя сложиться пополам, а затем дикой коброй затихает в пояснице, чтобы ощетиниться еще разок, как попробую встать.       Олег — сукин сын! От души трахнул, разворотив мне всю душу и заодно, кажется, сместив мне кости, и ушел! Ненавижу! Тварь! Рамка с фотографией, на которой мы с бывшей на Филиппинах, летит в зеркало, и я снова падаю в постель. Злюсь и рыдаю, сжимаю в зубах простыни, а слезы все текут и текут. Именно в этот момент чувствую, как я всегда был слаб, встречаясь с женщинами, но при этом заглядываясь на друзей и незнакомых мужчин в качалке.       Все бывшие любили меня, такого всегда позитивного, открытого и идейного, а я их — нет, никогда, и как же глупо понимать сейчас, что я сам влюбился в того, кто поступил со мной так же, как и я с другими. Глупо, обидно и больно! Просто дико больно, особенно учитывая, что еще несколько часов назад он лежал рядом и был до безумия мягок, а сейчас просто спокойно собрался и ушел, не проронив ни слова. Каменное лицо, ровные движения, и я понимаю, что не нужен ему.       Он не притрагивается ко мне, даже когда уходит. Ни одного лишнего взгляда или прикосновения с его стороны, я вижу это из-под ресниц и стараюсь никак не выдать своего смятения и непонимания. Лишь когда тихо закрывается входная дверь, на меня обрушивается осознание, и я даю таки волю влаге, заставшей на глазах.       Ненавижу его и себя, весь мир и всю вселенную. Вспоминаю, как он смотрел в телефон перед уходом, и сжимаю зубы от злости. Наверное, билеты на авиарейс смотрел. Уходит. Ушел. Ненавижу.       Иду в комнату его сестры, надеясь, что хоть там осталось что-нибудь от него, и с удивлением вижу все ее пакеты с игрушками, рюкзак и даже его сумку. Сверху папка с документами.       Я в недоумении беру ее в руки и читаю оставленное мне письмо.       «Руслан, это письмо с огромной просьбой к тебе. Меня зовут Мельников Олег Дмитриевич, я родной брат Одинцовой Юлии Дмитриевны. Нас ты знаешь как Юльку и Олега. Мы знакомы не так долго, но я все равно тебя прошу. Не за себя. За нее. Юлька еще маленькая, и из-за наших родителей она попала в сложную ситуацию, которую я, как ее старший брат, должен решить. Я делаю это из чувства вины, поскольку если бы не мое равнодушие к судьбе моих родных и ее, то все было бы иначе. Уже вскоре Юлька окажется в детдоме, я — в могиле. Пожалуйста, сколько бы на это ни ушло лет — разыщи ее, позаботься о ней и скажи, что я, дурной, любил ее и что мне жаль, что все так произошло. Скажи, что не прошу прощения, знаю, что не достоин его. Скажи, что всегда буду с ней рядом. Что любил. Пожалуйста, Руслан. Мне больше не на кого положиться. Если не ты, то никто».       — А я? — осипшем голосом в темноту. — А мы? А что же мы с тобой? Нас что, не было?       И ни слова о нас. Ни одного!       Против воли — снова слезы по щекам.       — Сука! Сука! Сука!!!       Бросаю папку подальше и кричу во весь голос:       — Тварь! Какая же ты тварь!!!       Захомутал меня, чтобы я присматривал за ней?       — Тварь!!       Знал, что навсегда останешься в моем сердце, и сыграл на этом?       — ТВАРЬ!!!       От боли ничего не соображаю.       Возвращаюсь и падаю по кровать с той стороны, где лежал он.       Хочу убить его и себя. Сначала его, а потом себя!       «…я — в могиле…»       Вдруг вспомнив слова из его письма, я резко сажусь. В груди взрывается фонтаном беспокойство и страх. Природная догадливость с сумасшедшей скоростью начинает складывать пазлы в голове.       Он не мог не сказать о НАС ничего! Не мог! Я уверен в этом на сто процентов — каким бы чурбаном он не казался! А это значит… Значит… Значит, что он писал это письмо, когда НАС еще не было! Но когда НАС еще не было? Давно… Он писал его давно, и уже тогда он знал, что одной ногой в могиле!       Вот черт!       В голове мелькают смазанные слова на дисплее его смартфона, и, поняв пусть и не все, но основное, я подлетаю к шкафу и, пока натягиваю штаны, звоню своему дяде. Он, жутко недовольный со сна, ворчливо интересуется:       — Снова проблемы с клубом и мне патруль пригнать надо?       — Нет, Макс! Это пиздец! Теперь все реально хуево!       — Рассказывай, — тут же понимает, что это не шутки, Макс.       Я включаю громкую связь и одеваю верх, по пути все выкладывая Максу, затем несусь на улицу, забывая не то что закрыть дверь, но даже сменить домашние шлепанцы на нормальную обувь.

~ * ~

      На подъезде к нужному месту нам навстречу выезжают сразу четыре черные иномарки. Я шестым чувством понимаю, что это оно, и ору Валерке, одному из патрульных дядьки, что это они. Не переспрашивая он резко выворачивает машину поперек дороги, и чужаки резко останавливаются.       Валерка хочет выйти, отстегнувшись, но Пашка, его напарник, кричит всем пригнуться. Я ничего не понимаю, хмурюсь, хочу спросить, что за фигня вообще происходит, а потом раздаются выстрелы. Я тут же ныряю вниз, слыша слева отборный мат Макса. Лобовое стекло лопается, осколки летят прямо в нас.       Я не знаю, что делать, а парни-патрульные открывают двери машины и, прячась за ними, открывают ответный огонь. Пашка орет Максу вызывать спецназ, тот набирает чей-то номер и орет уже на кого-то по ту сторону трубки. Я тоже хочу выскочить, но дядька хватает меня за руку и кричит:       — Куда?       — Мне надо!       — Да они пристрелят тебя сейчас!       — Он наверное нуждается в помощи, так что пусти!       — Кто «он»? Там одни уголы — сиди здесь! Твоего друга они уже прикопали давно!       Не веря, я наотмашь бью его по лицу и, выскочив из машины, кубарем по оврагу скатываюсь к лесу. Благо тут он к дороге буквально впритык. Влетаю и, продираясь сквозь ветви и высокую траву, иду в обход к иномаркам. Меня не замечают. Я добираюсь до последней машины и, пока ее владельцы заняты всем происходящим, открываю заднюю дверцу. Там — какой-то манерный типчик. Он что-то возмущенно кричит мне, но из-за стрельбы я ничего не слышу.       Я хватаю его за грудки и, выдергивая наружу, ору в лицо, где парень, который пришел к ним около получаса назад. Он визжит что-то, брыкается. Я бросаю его на землю, и он, теряя сознание от силы удара, шкребет пальцами по земле. Я снова задаю ему свой вопрос и обещаю, что позову кого-нибудь, если он ответит. Он шепчет «увезли по восточке» и отключается.       Восточка — это разветвленная сеть старых дорог на северо-востоке, которыми пользуются, только когда надо доехать до сел, расположенных близ них. Глухие места, там легко убить кого-нибудь и быть уверенным, что твою жертву никогда не найдут.       Я встаю и сажусь за руль машины этого придурка. Уже сдавая назад, вижу в зеркале заднего вида кого-то, машущего мне руками. Задавил бы без всяких сомнений — не узнай я в этом «ком-то» Пашку. Я останавливаюсь, и он вскакивает на соседнее место. Резко сдаю наконец назад и, выжимая газ, игнорирую восклицание Пашки о том, что он ничего не понимает.       Мы высоко подскакиваем на всех кочках и выбоинах и ударяемся всем днищем об землю при приземлении. Вокруг темно, и машин нет. Пашка сидит с огромными глазами и крепко сжатыми зубами, чтобы не откусить себе язык, а я так сосредоточен, что даже не усмехаюсь превкушающе, когда вылетаю на встречную большому черному крузаку.       Он! — щелкает в моей голове, и я сильнее выжимаю газ.       Оба летим на приличной скорости, потому когда тормозим, то нас резко выкидывает вперед. Я соображаю быстрее и выскакиваю из автомобиля, еще когда салон не до конца опустился на место, прихватывая с собой автомат, который лежал под рукой, и, почти не рассмотрев задние места, открываю огонь по водителю и его пассажиру. Моя меткость на высоте: я хожу в тир почти каждые выходные, проводя там по несколько часов — поэтому не беспокоюсь за пассажиров.       Пашка кричит громким матом и кидается на мою руку, а я, отпихивая и его, и автомат, из которого только что расстрелял людей, падаю, встаю и бегу к черной иномарке. Крови много, но я, кажется, даже не осознаю, что это она.       На заднем никого — по моему позвонку бежит холодок, а следом за ним пот. Неужели не эта? Неужели не успел? Перевожу взгляд на обширный багажник и вижу огромные глаза. Не его. Но…       Обхожу машину с другой стороны и открываю багажник.       — Олег! — бросаюсь к нему, щупаю пульс и не нахожу его.       Его нет.       Нет.       Ору, матерюсь, трясся его за плечи, вообще не понимая, что делаю. Пашка отпихивает меня, но я накидываюсь на него. Он тут же сдается, и я вновь отхожу к Олегу. Не замечаю, что Пашка развязывает пацана и что-то говорит ему, чувствую только, что меня отрывают от Олега, что крепко держат, обнимая сзади. Я дико бьюсь, крича, что убью нахуй, если меня сейчас не пустят. Пашка в это время сам проверяет Олега и по рации вызывает еще наряд и скорую. Потом вытаскивает его из авто и кладет на землю, говорит мне:       — Да успокойся ты! Жив он! Только дышит едва-едва!       — Его сильно избили — у него сильное легочное кровотечение, — раздается из-за моей спины, и меня отпускают.       Пацан, что сидел около Олега связанным, опускает подле него на колени и прикладывает ладонь к его шее.       — У него сильное легочное кровотечение, — повторяет он, явно еще раз в этом для себя убедившись. — Пульс слабый: сердце едва работает. Предупреждаю сразу, он может умереть в любой момент.       В голове звенит, я, как заведенный, твержу:       — Нет… нет… — мотая головой.       — Ему можно попробовать помочь до приезда скорой, — продолжает пацан и аккуратно приподнимает Олега, придавая ему сидячее положение.       Я подрываюсь, рявкаю:       — Что ты делаешь?! Ему уж точно сейчас нельзя сидеть — опусти обратно!       Пацан спрашивает:       — Ты видел, сколько крови было у его головы?       Я быстро киваю.       — Это поврежденные легкие пытаются избавиться от инородной жидкости в них, поэтому периодически он кашляет кровью, — и словно подтверждая его слова, Олег приходит в себя и заходится в страшном кашле, после которого кровь бежит по его подбородку на грудь. — Я медик — я знаю.       Я опускаюсь рядом.       — Я подержу его, а ты делай, что надо.       Пацан передает мне Олега, осторожно отпуская руки, и странно смотрит на меня.       Олег больше глаз не закрывает. Я слежу за каждым его движением и не замечаю, как при этом смотрят на меня незнакомый пацан и Пашка.

~ * ~

      Скорая приезжает минут через десять. Олега грузят в машину, и я хочу запрыгнуть следом, как меня за локоть хватает Пашка и говорит, что сначала в отделение заехать надо, и все документы оформить. Я рявкаю на него, что могу сделать это позже и что пускай сначала с уголами разберутся и пацаном, сажусь рядом с погруженным Олегом и уезжаю.       Несколько раз мне звонит дядька. Спрашивает, что происходит и когда буду. Обещаю, что перезвоню позже, и сбрасываю вызов.       В больнице Олега увозят в отделение хирургии. Меня туда не пускают, как не рвусь. Оставляя в регистратуре, пóят горячим кофе и пытаются узнать, кто я Олегу и его личные данные. Я, ничего не соображая, только прошу пустить меня к нему. В итоге, медсестры понимают, что расспрашивать меня сейчас бесполезно и колют мне снотворное. Я до последнего борюсь с его эффектом, но все же поддаюсь.       Когда просыпаюсь, чувствую себя намного лучше.       За окном — солнечное августовское утро.       Я иду к приемной медсестре и узнаю, что Олега прооперировали и что его состояние сейчас тяжелое. Пускать меня к нему, естественно, не собираются, но я рад уже тому, что он жив, ведь, пока ехали, у него несколько раз останавливалось сердце.       Передо мной встает сразу несколько вопросов: идти искать Юлю, которая неизвестно где, ехать за документами Олега, которые наверняка в его черной спортивной сумке, или же наведаться в отделение милиции? Все разрешается, когда мне звонит Максим и спрашивает уже не о произошедшем, а о том, знаю ли я Юлию Одинцову, которая меня, как оказалось, знает? Я отвечаю положительно и еду в отделение дяди.       Один из дежурных лично провожает меня до кабинета Морозова Максима Евгеньевича. Я открываю дверь, и ко мне сразу же бежит зареванная Юлька. Она крепко обнимает меня за талию и плачет.       — Привет, — пожимает мне руку над ее головой дядя и добавляет. — Вижу, знаешь ее. Присаживайся, разговор есть.       С Юлей устраиваюсь на диване. Девочка изо всех сил жмется ко мне и продолжает рыдать. Неловко глажу ее по голове, и появляется желание самому зарыдать, но я сдерживаюсь, делаю спокойное лицо и смотрю на Максима.       — Она поступила к нам сегодня утром, — говорит он, смотря в окно; в этом году он дослужился до подполковника. — Патрульные нашли ее в 10 микрорайоне, привезли сюда. Пока ждали утра и девчонок из ПДН, следователь на ночной накормил ее и умыл, а потом приехали мы с парнями и она ко мне кинулась и разрыдалась. Я, ясное дело, ничего не понимаю, а она плачет. Пришлось отвести к себе, и вот… Она вот, — он дает мне лист, — написала.       Так же, как и когда-то «Олег», на бумаге вкривь и вкось было написано «Руслан».       — Ума не приложу, как во мне тебя узнала… Вроде не очень похожи, но я сразу понял, кого именно она имела в виду, когда писала это. Мы ее по базе пробили, узнали, как зовут, потом тебе позвонили.       Дядя выжидающе оборачивается ко мне, и я тяжело вздыхаю:       — Юлия — сестра парня, про которого я тебе рассказал ночью.       — То есть это она та девочка, на которую свора открыла свою охоту?       — Да.       Юля вздрагивает, когда я говорю о ней, и немного затихает.       — Что с ее братом? Как он?       Максим всматривается в мое лицо и кивает чему-то своему, когда меня перекашивает:       — Прооперировали. Состояние хоть и тяжелое, но жить будет.       Юля поднимает зареванное лицо и вопросительно смотрит на меня.       — Он в больнице, — объясняю я ей, — но с ним будет все хорошо. Всё закончилось, он тебя любит.       Она медленно вздыхает и, прижавшись к моему плечу щекой, о чем-то думает.       Максим молчит долгое время, а затем звонит кому-то, быстро-быстро отдает какие-то распоряжения, кладет трубку и смотрит уже на меня:       — Забирай девчонку и езжайте за его документами, затем наведайся к нему в больницу. Тебя пустят, я позаботился об этом.       Я без промедления встаю на ноги и беру Юлю за руку.       — Руслан, за убийство двух и более лиц дают от десяти до пятнадцати лет, знаешь? — смотря мне в глаза, спрашивает дядя.       Я взгляда не отвожу:       — Мне плевать. Если… — голос срывается, — если это для него, я все сделаю.       — Я предполагал что-то такое… — осуждающе качает головой Макс. — Добегался ты в общем, парень. Почему только это не девчонка, вот что не пойму… Ну да ладно. Твой огрех взял на себя Павел. Поблагодари его потом.       — Ему ничего серьезного не светит? — настораживаюсь я.       — Нет конечно! — смеется дядька. — Иди уже!       — Спасибо, пока.       — Позвоню завтра.       — Хорошо.