Юлька не в жмурках

      С перекошенным от ярости лицом мать орет на меня, обвиняя во всех бедах, отец стоит чуть поодаль, хмуро рассматривая что-то под своими ногами, ему нет до нас дела. Такими я их запомнил, такими же они предстали передо мной в моем сне, который в какой-то момент растворился в туманной дымке, являя реальность в белом больничном потолке и исхудавшую Юльку с нетерпеливыми ментами.       С меня сразу берут показания, Юлька от души плачется на моем плече, где-то на периферии я даже отмечаю бледного Руслана, однако это все как-то проходит мимо меня.       Я все не могу состыковать в голове тот факт, что жив, и собственные ощущения перед резким торможением машины в последний раз. Мне кажется происходящее вокруг дурным сном после смерти. Ощущение, что вот-вот пространство вокруг погаснет и я окажусь в блаженном ничто, или что снова из ниоткуда возьмутся родители, что начнем ругаться, что не будет проблем, не будет бледного солнца по утрам, пресной еды, уколов, капельниц, расспросов о самочувствии…       В какой-то момент в голове щелкает, на меня обрушивается реальность, и, пугая пришедшую сменить капельницу медсестру, я громко стону, закрывая глаза и до боли сжимая простыни в руках. Это не может все так просто кончиться. Посадят Косого, найдется кто-нибудь другой, кто заберет его дела и вспомнит про Юльку. Ну какого черта появились менты? Кто их навел? Я ни одной живой душе не говорил его имени и где мы встречаемся! Если только его давно выслеживали, но это навряд ли…       Блять!!!       Медсестра пытается успокоить меня, но у нее ничего не выходит — она зовет моего лечащего врача, тот лично быстро колет мне успокоительное, и, уже засыпая, через шум в ушах я слышу, как он объясняет ей, что это у меня послешоковое состояние так проявляется и что пара-тройка дней и все нормализуется.       Через эту «пару-тройку дней»: по сути целую неделю — я наконец перестаю реагировать на людей агрессивно, меня переводят в обычную палату и ко мне даже пускают Юльку.       Мелкая кидается мне на шею, всхлипывая, и в проеме встает Руслан. Я едва узнаю его, так он изменился: от прежней прически лишь короткий ежик темно-русых волос, лицо бледное, и ничего теперь в нем нет от женственности, губы, которые я обычно обозвал бы толстыми, сжаты в почти тонкую линию, татуировки тщательно скрыты свитером с высоким горлом и длинными рукавами, на ногах простые, не зауженные или в дырках, джинсы, на ногах кроссы. Он смотрит на меня болезненно и в то же время жалостливо, словно и знает, что не должен был появляться, причинять нам обоим боль, и не мог не прийти.       Лишь огромным усилием воли я давлю в себе желание подозвать его к себе и тоже прижать, как и Юльку, и делаю холодное лицо. Он мрачнеет, видя его, и в итоге скрывается за дверью, говоря, что подождет мелкую там.       Когда Юлька приходит в себя и начинает совать мне в руки апельсины, я говорю ей с улыбкой:       — Юль, ты сильно за меня переживала?       Она непонимающе склоняет голову набок, думает, а затем резко начинает кивать и тыкать пальцем в сторону двери. Я игнорирую ее последний жест-намек на Руслана и продолжаю:       — Знаешь, там, — я указываю на потолок, — я видел маму с папой.       Юлька настораживается. Она не видела от них ничего хорошего, поэтому не ждет, что и я скажу о них что-то хорошее.       — Они просили у тебя прощения и сказали мне хорошо о тебе позаботиться.       Я решаю использовать сложившуюся ситуацию и убить двух зайцев одним выстрелом: давно зреющую обиду Юльки на родителей и ее желание им отомстить за всю боль, что они ей причинили.       Она удивленно хлопает ресницами.       — Это правда, — с легкой улыбкой продолжаю я и не верю. Сам себе не верю. — Мама была в красивом оранжевом платье, а папа в сером свитере и своих растянутых штанах. Они так раскаивались, все плакали, а я и сказать ничего не мог, так изумлен был.       Я прикрываю глаза, воображая себе эту картинку, и обмираю, когда слышу незнакомый ломкий голосок:       — А прасили… тибя?.. У тибя… Пращения?       Губы ломает в горькой улыбке, и я не отвечаю.

~ * ~

      Почти в последний день в больнице меня навещает милиционер, который ведет дело Косого.       Он рассказывает мне, что человека, который «купил» мою сестру, благополучно поймали вместе с его шайкой-лейкой, раскрыв тем и незаконное казино, и угон автомобилей, и грабежи, и торговлю наркотиками, людьми и органами. В его деле я — первый свидетель, поэтому на Урал он приезжает ко мне лично, и наш разговор длится долго, так долго, что вечером его выталкивают из моей палаты взашей аж две медсестры. На следующий день он снова появляется, и обещает мне то, чего я и попросить не смел.       Новые имена.       Он поставил условие: я участвую в судебном закрытом процессе, а он взамен делает нам с Юлькой новые имена.       Я думаю день и даю положительный ответ. Через некоторое время мои показания снимают на видео, где у меня закрыто лицо и изменен голос, а уже через месяц обещают сделать Юльке новое свидетельство о рождении, а мне — паспорт и переделать остальные документы.       В это время я выписываюсь из больницы и приезжаю к Руслану. За неимением иной альтернативы живу с Юлькой у него. Мелкой тут уже все привычно: и ванная комната, и зал, и Ира, которая так же живет с нами. Кто она, почему здесь, зачем — у меня ни желания, ни сил узнавать нет, поэтому встречаемся мы с ней лишь по выходным. В остальное время она, как и Руслан проходя обучение на хореографа, где-то пропадает.       Руслан… Он вообще это время старается на глаза мне не попадаться, и я ему — тоже. Слишком еще режет по сердцу то, что было, и то, что есть сейчас. Правда, в первый день я его за заботу о Юльке, пока сам пребывал в больнице, все же отблагодарил, сказав огромное человеческое спасибо. Он смущенно потер шею, пробурчал, что все нормально, и на том закончили.       Мы с Юлькой сидим целыми днями дома. Все еще боимся выходить на улицу, хотя все уже, кажется, и успокоилось. Смотрим мультики, фильмы и сериалы. Мелкую завлекают переплетения человеческих судеб, и в итоге мы глядим даже какую-то бразильскую фигню.       Ни включать телефон, ни залазить в интернет желания абсолютно никакого нет, поскольку я прекрасно знаю, что другая, нормальная, жизнь вызовет диссонанс с тем, что со мной произошло, и я либо свихнусь, либо замкнусь в себе. Последнее вообще никак нельзя допустить: Юлька только начинает открываться и активно учиться писать и говорить (с моей помощью, конечно же), и если я сейчас замкнусь и оттолкну ее — она замкнется также, и что-то мне подсказывает, что уже навсегда.       В один из таких дней мне звонит Родион Леонидович и говорит, что судебный процесс начнется через пару дней и что Косого обязательно посадят лет на двадцать, а то и больше. Я надеюсь вместе с ним и в итоге не могу допоздна заснуть. Я то щелкаю каналы на телеке в гостевой, где мы располагаемся с Юлькой, то встаю и метаюсь из стороны в сторону, то, как сейчас, выхожу на лоджию и долго курю.

~ * ~

      Город за окном — светлый-светлый. Я рассматриваю его огни и не замечаю, как домой заявляется хозяин и его гостья. Дверь с кухни на лоджию приоткрыта, поэтому я слышу, о чем они говорят, когда заходят на нее.       — Сегодня классно отзанимались, да, Коть? — спрашивает Ирина у Руслана, и я хмыкаю на это «Коть».       — Ага.       — Ну, ты чего такой грустный?       — Ничего.       — Мне тоже кофе сделай… Ты чего не весел — нос повесил?       В ее голове веселье, он же отвечает спокойно:       — Нормальный я.       — Ну да, вижу я, — фыркает Ирина обидчиво. — В последнее время как неживой ходишь… К тебе как эти родственнички заселились, так ты вообще сам не свой. Где твой вечный позитивный настрой? Где юмор, которым ты нас всех постоянно убивал? Где желание жить и любить?       — Отодвинься… Рано или поздно в жизни человека что-то меняется.       — Но не так же кардинально.       Руслан молчит.       Я докуриваю, тушу бычок о пачку и, не желая уходить и тем сдавать свое присутствие, сползаю на дощатый пол, устраиваясь между двух кадок с цветками. На лоджии темно и прохладно, и для меня это даже создает какую-то защищенность.       — Ну, Русь, ну что случилось у тебя? Ты же знаешь, как я тебя люблю, солнце. Я не могу пройти мимо. Ну?       Она подталкивает его мягко, а у меня в голове начинает биться только одна мысль: «Он с ней спит».       Сжимая кулаки, продолжаю подслушивать.       — Ир, — устало отвечает он, — просто в моей жизни недавно все так резко повернулось…       — Это из-за этих родственничков? Они претендуют на долю в твоей квартире? Так давай их выставим. Плевать, что ночь! Вещи соберем, выкинем в подъезд и…       — Нет! — рявкает он, и Ирина ойкает. — Дело не в квартире и не в них. Дело во мне. Я просто… принял кое-что в себе и…       — И?       —…и... полюбил.       Пауза.       Боль достигает апогея, и я встаю с пола, смотрю в окно на кухню и вижу низко склоненную голову стоящего около столешницы Руслана. Опершись, он стоит к ней спиной. Ирина — перед ним. Ее фигура в виде песочных часов обтянута узкими джинсами и маечкой, которая открывает на ее спину прекрасный вид.       — Я тебя тоже люблю, Русинька! — наконец радостно восклицает девушка и бросается Руслану на шею.       Он замирает, не обнимая ее и не отталкивая. А я стою и не могу отвести от них взгляда. Хочу уйти и не могу. Я будто заколдован этой сценой и прихожу в себя, лишь когда парень кладет ладони на плечи Ирины и, поднимая взгляд, внезапно замечает меня в окне на лоджии.       Его замешательство становится руководством к действию: я ухожу к себе и там, чтобы не разбудить Юльку, во сне разметавшуюся по всей постели, тихо беру какую-то фотографию в рамке на комоде и ломаю ее. Она неумолимо трещит и стонет, но я просто не могу остановиться до тех пор, пока не режу себе ладони. Когда физическая боль стреляет в мозг, я откладываю сломанную рамку и, опуская руки, оседаю на пол и сам.       Так больно мне не было еще никогда.

~ * ~

      Забрав у Родиона Леонидовича наши новые документы, я еду в аэропорт и беру билеты до Магадана. Я собираюсь остановиться там у дальней нашей родственницы и начать новую жизнь. Я намерен оборвать все прошлые связи, кроме связи с Егором — лучшим другом, который живет и работает в Китае.       Когда приезжаю к Руслану, Юлька просится в ванную. У нас вылет рано утром, так что я помогаю ей вымыться и тут же отвожу в кровать. Она ложится, прижимая к себе белого зайца, которого ей подарил Руслан, пока я лежал в больнице, и долго не отпускает мою руку. Не знаю, поверила ли она в мои слова, что родители просили у нее прощения за всё, но мне кажется, что понемногу она их отпускает из своего сердца, с особой осторожностью располагая там меня.       Выключив у Юльки свет, несу наши вещи в зал. Там все тщательно перебираю и раскладываю по купленным сегодня чемоданам: один большой черный — мой, другой маленький оранжевый — Юлькин. Оставляю их у двери в комнату и выхожу курить на лоджию. Пока был в больнице, считай, ни разу не затянулся, поскольку медсестры следили за нами чуть ли не каждую секунду, из-за этого нагоняю все те разы, что не сходил.       Этой ночью душно — я распахиваю балконное окно и выдыхаю сизый дым в него. Думаю о том, что завтра Руслан заглянет в гостевую, поняв, что слишком тихо, и не увидит ни нас с Юлькой, ни наших вещей. Правильно ли уходить из его жизни по-английски? Я не знаю. Я хочу сказать ему хоть что-нибудь, но вспоминаю о своем решении оставить его и о Ирине и понимаю, что просто не могу. Не могу повернуть назад, когда уже ступил вперед. Наверное слишком гордый, однако это просто невозможно. Поэтому я выдыхаю еще струйку дыма в звездное небо, тушу окурок, закрываю окно и иду спать. Мне осталось провертеться в кровати всего пять часов. Потом — перелет и новая жизнь.       В последнее время плохо сплю, поэтому не удивительно, что до нужного времени так и не смыкаю глаз, вертясь у Юльки под боком и так и эдак.       Руслан так и не появляется.       С сигналом будильника бужу мелкую, отправляю ее умываться, а сам быстро делаю бутерброды с сыром и маслом, чай, достаю конфеты. Сажу Юльку завтракать, и иду в ванную. Долго тру лицо, пытаясь убедить себя в том, что, нет, не жду Руслана, что, нет, не хочу его увидеть перед тем, как навсегда расстанемся, что, нет, не хочу прикоснуться к нему и сказать, что я полный дурак. Когда выхожу из ванной — в прихожей хлопает входная дверь, раздается веселый смех и возня. Я сразу понимаю, кто это, и, прикрывая глаза, выдыхаю. Спокойно. Все нормально. Ты уезжаешь. Ты их больше не увидишь. Тебе нет до них больше никакого дела.       Пьяные Руслан и Ирина застают нас с Юлькой как раз, когда мелкая допивает чай, а я запихиваю в себя последний свой бутерброд.       Руслан смотрит на нас непонимающе, говоря девушке, чтобы шла спать. Она уходит, а затем, уже все понимая, но упрямо в это не веря, спрашивает:       — А что вы тут делаете?       Юлька исподлобья смотрит на меня. Знает, что я ему ничего не сказал и что даже не думаю этого делать, потому осуждает.       — Завтракаем, — холодно бросаю я и, одним глотком допив свой чай, говорю Юльке: — Иди обувайся, я сейчас.       Он провожает ее неверящим взглядом, а затем смотрит на меня зло.       Игнорируя его взгляд, я собираю посуду в раковину, быстро споласкиваю ее и, не смотря в его сторону, выхожу в прихожую. Он — за нами точно пес на привязи.       Замечая чемоданы, он озвучивает очевидное:       — Вы уезжаете…       Проверив готовность мелкой к выходу, я вручаю ей оранжевый чемодан, говоря, что теперь как деловая леди она будет его вести, беру свой, оборачиваюсь к Руслану и холодно прощаюсь, смотря мимо. Поворачиваюсь обратно и лишь на секунду кривлюсь. Юлька замечает это и вопросительно вскидывает светлые бровки. Я качаю головой и открываю ей дверь. Прикрываю ее, отхожу к лифту и нажимаю на кнопку вызова.       Прощай.