Юлька не в жмурках

      — Пупс, ты чего в дверях застыл как вкопанный? — на меня наваливается теплое тело сзади. — Они уже уехали, так что давай закроем дверь.       Ирка тянет меня внутрь, но я грубо вырываюсь.       Холод растекается внутри шумной волной — меня начинает бить озноб, и я быстро трезвею, чувствуя, как кружится голова. Кружится от осознания своей незначимости для него, его равнодушия, его жестокости. Его верхушек айсбергов в глазах, его ровных слов. От осознания, что я чужой ему. Я стал чужим ему. В какой момент? Когда он ушел от меня той ночью? Или когда увидел Ирку? А может, я был для него некем изначально? Как шлюха, узнавать о интересах которой не входит в планы клиента? Блять… Закрывая рот ладонью, чтобы не завыть как раненный зверь, я сползаю на пол. Слезы душат, и я смыкаю веки до боли, ощущая, как и сквозь них просачивается моя боль.       Боже, он ушел. Теперь точно ушел. Навсегда… Боже, боже…       — Коть, Коть, ты чего, что случилось, что такое? — горячие ладони, пытаясь успокоить, начинают гладить меня по плечам, рукам, волосам.       В нос бьет резкий аромат женского парфюма.       — Уйди… — шепчу я сквозь всхлипы.       — Что? — она наклоняется ко мне совсем близко, и меня передергивает от омерзения.       — Вали…       — Но…       — Вали же… Вали отсюда! — рявкаю наконец я, вскакивая. — Сколько можно волочиться за мной? Сколько можно надеяться на то, чего уже никогда не будет? Сколько можно тщетно пытаться залезть мне в штаны?!       — Русь…       — Хватит пустословия! Давай по делу! Я люблю другого человека! Да, черт возьми, я влюбился как сумасшедший, но это не ты! Не ты! — слезы снова размывают мне картинку. — Это… не ты…       Это Олег.       Ирка тоже встает.       — Чушь собачья! С кем бы ты ни спал — в конечном итоге ты всегда возвращался ко мне! Всегда! И знаешь, почему? Да потому, что ты меня любишь! А эта твоя новая влюбленность — это очередная лажа, ко…       — Нет, — утирая мокрые глаза о рукав пуловера, перебиваю я. — Нет!.. Пусть раньше все так и было, но не сейчас. Я изменился, Ира, я полюбил, и… Я не собираюсь отказываться от этого чувства, потому что одна лишь мысль о подобном приводит меня в отчаяние. Этот человек жесток и прагматичен, однако и я не лыком шит — я от своего не отступлюсь!       Поэтому хватит нытья! Надо вернуть Олега!       — Стой, куда ты?! Мы еще недоговорили! — летит возмущенное мне в спину, когда я вылетаю в подъезд.       Не отвечая, быстро бегу вниз, перепрыгивая сразу через три ступеньки. В душе зреет крепкая уверенность, что еще не все потеряно и что мы еще можем быть вместе. Я догоню его и объясню всё, начиная с моего нежелания попытаться добиться его взаимности и заканчивая нахождением Ирки в моем доме! Ведь я не хочу расставаться с ним! С кем угодно и сколько угодно раз, но только не с ним! Пусть он будет рядом! Всегда! Всегда, бля…       —…ть! — уже вслух доканчиваю я, столкнувшись с кем-то на повороте с третьего этажа.       Удар получается сильным — я буквально отлетаю к стене, но не ударяюсь: в последнее мгновение меня успевают ухватить крепкие руки, владелец которых выдыхает сквозь зубы, когда я резко прижимаюсь к нему и мы чуть не падаем.       — Твою мать! Кто же так летит!       Не веря, я медленно поднимаю лицо.       Олег… Это Олег!       —…Олег?       Он смотрит на меня удивленно, а затем заливисто смеется. И будто не было этой недели холода и равнодушия.       Снова не могу сдержаться и начинаю рыдать.       — Ну что ты плачешь? — разочарованно восклицает он, и я захожусь пуще прежнего, ненавидя себя за свое истерическое поведение.       — Ты тварь… уродище… — шепчу я в паузах между всхлипами, изо всех сил сжимая в пальцах его футболку.       — Ты еще не протрезвел, что ли?       Я отчаянно мотаю головой из стороны в сторону и на всякий случай говорю, что протрезвел.       — Вот дурак… А, впрочем… — тяжело вздыхает он, —…оба дураки, — и, обнимая меня, добавляет, — иначе как объяснить наше поведение в последнее время?       Я пожимаю плечами, хватаясь за него сильнее.       — Ну хватит плакать уже, — устало говорит он мне в шею. — Я же только-только перестал тебя с бабой ассоциировать… Только не говори, что у тебя грудь появилась?       Давя всхлип, я фыркаю от смеха и пихаю его в плечо:       — Эй, ничего у меня не появилось! Я всё тот же, без груди.       — И без члена?       — Эй!       Мы смеемся, щипая друг друга за бока и тем уничтожая напряженную, горькую атмосферу, однако быстро успокаиваемся: Олег берет меня за запястья и, смотря в глаза, говорит:       — Я все-таки не смог уехать, не сказав тебе ничего напоследок.       — Это хорошо, иначе… — я проглатываю ком в горле и продолжаю, —…я остался бы с этими чувствами один на один на всю последующую жизнь. Спасибо, что вернулся.       — Нет, не благодари меня. Не за что, — он виновато прикрывает глаза. — Я полный придурок: я причинял тебе боль.       — Не только.       — Не говори, как в той мыльной опере.       — А сам?.. Ну, ладно, тогда скажу по-другому. Ты, Олег, последний мудак, из-за которого я едва не пережил несколько инфарктов. Я тебя за это ненавижу.       — Так лучше.       Он хохочет. Я жду его следующих слов, и они следуют незамедлительно вместе с громким сигналом такси с улицы:       — Я хотел… Блять, пора уже, — цыкает Олег. — Ладно, скажу быстро, так что запоминай. Во-первых, сейчас я уеду, и ты не закатишь еще одну истерику, успокоишься, приведешь себя в порядок и продолжишь жить дальше. Во-вторых, о нашем будущем мы поговорим, когда я тебе позвоню. В-третьих, ты будешь ждать моего звонка до последнего, понял? Последним сроком будем считать 31 декабря. И в-четвертых, верь мне до последнего. Я не забуду про тебя и уж тем более не брошу. Обещаю. А теперь, — он мягко целует меня в губы, и я едва чувствую это прикосновение, такое оно мимолетное, — я пошел.       Он всматривается в мои глаза, кажется ожидая моего ответа. Я шепчу:       — Хорошо. Я верю. Я люблю тебя.       Верю ли я ему на самом деле? Я не знаю. Однако даже после его слов я чувствую боль потери. Видимо, он что-то замечает на моем лице, так как, едва отстранившись, тут же прижимает меня снова к себе. Секунда, две, и он снимает со своей руки старый перстень, который я не замечал раньше, одевает его мне на средний палец, сразу поняв, что на остальных он будет болтаться, и говорит:       — Это тебе в качестве напоминания обо мне, ну, и... некого залога нашего воссоединения.       Я с изумлением рассматриваю давным-давно потемневшее серебро, крепко обхватившее маленький черный камень в центре, и не могу отделаться от мысли, что это обручальное кольцо.       — Черный агат, — с улыбкой гладит камешек Олег. — Он берег меня на протяжении многих лет… Я хочу, чтобы он помогал и тебе, пока мы не вместе.       — А… Ага, — сражено шепчу я, чувствуя, что еще никогда не был так сильно рад обычному украшению, и вдруг понимаю, что и сам могу дать Олегу кое-что взамен.       Одновременно с тем, как я надеваю ему на шею свою золотую цепочку, которую, конечно, не сравнить с его подарком, с улицы раздается раздраженный сигнал машины. Вскоре она увозит Олега в аэропорт, а я поднимаюсь к себе.

~ * ~

      Предполагаю худшее: отсутствие родственников в городе, их переезд или отторжение по отношению к нам с Юлькой, дальнейший поиск съемной квартиры и работы, беготню, суету, быстрое опустение карточки, отчаяние, истерики мелкой — однако черная полоса неожиданно кончается, и в аэропорту нас со слезами на глазах встречает младшая сестра нашей матери Нина и ее муж. Побоявшись использовать обычные пути связи, я написал ей письмо на старый адрес и не прогадал.       Они очень рады нас видеть: Дима сразу пытается развеселить хмурую, обиженную на меня из-за Руслана Юльку, тетя Нина с замиранием сердца расспрашивает про мою жизнь с матерью и отцом. Горько плачет потом и просит у меня прощения, признаваясь, что пыталась лишить их родительских прав, однако органы опеки не захотели заниматься этим делом, кормя завтраками и обещаниями; что потом жизнь завертелась так, что пришлось переехать на Дальний Восток; что хотела меня забрать к себе, но приехать все никак не получалось, и в итоге я вырос и переехал неизвестно куда.       Позже — дорога длинная — в общих чертах обрисовываю Нине и Диме сложившуюся ситуацию, из-за которой мы приехали, и прошу называть меня Валентином, а Юльку — Лилией. Родственники с пониманием относятся к нашей ситуации и начинают звать мелкую Лилочкой, говоря, что ей не хватает только Стича. Я не совсем понимаю, о чем они говорят, но тоже смеюсь.       Когда приезжаем, выясняется, что у Димы и Нины шестеро детей, пятеро из которых взяты ими из детдома, и что живут они еще с несколькими родственниками типа нас с Юлькой. Но ничего не поделать — приходится поселиться с ними.       Время идет, и мы с Юлькой понемногу привыкаем к вечному балагану, в котором Нина доходчиво пытается объяснить старшему сыну, что не надо оскорблять девочек, чтобы они потом не писали на их заборе плохие слова, при этом успокаивает расшалившихся младших девчонок, сверстниц Юльки, и варит вкусные щи, а Дима со средними носится от курятника к коровнику, пока на лесопилке у него выходной, по пути попинывая весело тявкающего Голубца, на которого потом кричит старшая дочь, чтобы он не вертелся у нее под ногами, когда она с института идет.       Юльке такая компания помогает адаптироваться: она наблюдает за ними и иногда начинает открывать рот, чтобы тоже, как Лера, закричать на Голубца или отбрехаться от матери, как Лёня, старший сын, и хотя звуки из него вырываются нечасто — это уже большое достижения.       Начало осени проходит сумбурно: в делах по хозяйству, от которых я не отлыниваю (пожалуй, я единственный, кто не пытался зарыться под землю по утрам), в веселых буднях, в теплых вечерах.       В конце ноября я нахожу себе наконец работу по специальности и небольшую съемную квартиру на окраине. Нина нарадоваться не может, что мы начали обустраиваться, и вскоре помогает отправить мелкую в детсад и на занятия с психологом. Так и выходит, что три дня в неделю я вожу Юльку в детсад, еще три — к психологу, а в воскресенье, откладывая работу, сижу и занимаюсь с ней сам.       Юльке нравится, когда я вожусь с ней. Со временем она неосознанно начинает называть меня братом, потом — папой. Я обсуждаю эту тему с психологом. Мне долго что-то запутанно объясняют, и я понимаю только, что через какое-то время Юльку нужно начать мягко поправлять и просить называть меня братом. Соглашаюсь: сделать мне это не сложно, тем более что в программе моей помощи мелкой и без того есть пункт «обсуждать с ней всё с подробным объяснением».       Ровно 31 звоню Руслану. Не успеваю поздороваться, как на меня сыпятся маты, слезы и психи. Именно в этот момент понимаю, что я его совсем не знаю.       Рассказываю ему обо всем, что у меня произошло в жизни с переездом, а потом долго убеждаю, что не изменяю ему, не собираюсь бросать и жениться ни на какой девушке, что жду. В последнее он не верит особо: плачет и говорит, что нафиг мне не сдался, раз я не звонил ему. Дотошно объясняю, что до этого момента не было времени: сильная напряженка на работе, суета вокруг Юльки — что из-за разницы во времени я мог набрать ему, когда он еще на учебе занят, и прочее. Психанув, он бросает трубку. Не верит моим оправданиям, впрочем, я бы и сам им не поверил на его месте, так что перезваниваю и честно признаюсь, что просто не хотел выяснять отношения. Он долго молчит, успокаиваясь, и наконец спрашивает, почему я беспокоился, если мы все уже выяснили. Отвечаю, что, зная его, выяснили мы не все и что уверен, что он не успокоится, пока золотое кольцо мне на палец не оденет. Смеется и признается, что это так. Пытается заикнуться еще и про ошейник, но я его торможу, напоминая, что я не домашнее животное.       Так мы налаживаем общение, и в итоге, я названиваю ему почти каждую свободную минуту, сливая на мобильник чуть ли не треть зарплаты, а он сбегает с занятий и от друзей, чтобы поговорить со мной.       Весной все смелее трубку у меня перехватывает Юлька и разговаривает с Русланом сама. Воспринимая ее как неотъемлемую часть меня, он без возражений болтает с ней по полчаса, а потом смеется мне в трубку и говорит, как сильно она изменилась с их последней встречи, какой милой на самом деле является и что хочет уже скорее приехать к нам. Я отвечаю, что место в моей кровати тоже его очень ждет. Мы хохочем, и я со вздохом признаюсь, что тоже очень жду его. Затем неловко сворачиваем тему, поскольку желание увидеться становится почти невыносимым.       …В начале апреля Виктория, психолог Юльки, начинает лично приводить мелкую домой, прося меня не беспокоиться по этому поводу. Я чувствую, что девушка имеет на меня виды, однако решаю не поднимать эту тему до поры до времени, а точнее до тех пор, пока Вика не перейдет в решительное наступление, поскольку я ей никаких знаков внимания подавать не собираюсь. В этом плане, знаю, я жесток: использую ее зарождающиеся чувства, чтобы облегчить себе немного жизнь, однако, давным-давно привыкнув подобным образом пользоваться добротой людей, вины я за собой не ощущаю.       Про сложившуюся ситуацию сразу говорю и Руслану, чтобы он не начал качать права, если по приезду заметит, что между нами что-то неладно. Он недоволен, ворчит, что если я вдруг поменяю свое решение ее игнорировать и стану встречаться с ней, то убьет меня. Зная, какой он ревнивый и собственник, я воспринимаю его слова всерьез и снова убеждаю, что люблю только его. Говорю, а сам думаю, что отчасти его понимаю, ведь Руслан тоже дома не сидит и вокруг него постоянно крутятся различные девушки. Правда, почти не ревную, поскольку с его дикой ревностью ко мне, которая порой доводит меня до белого каления, он просто ни на кого не посмотрит.       Он любит меня до умопомрачения. Я чувствую это в каждом его слове, в каждой очередной глупой истерике, которая бесит меня посильнее придирок со стороны коллег, в каждом новом откровении, в каждом звонке в пять утра и в каждой дрожащей от слез фразе. Это пугает временами, а временами и делает меня самым глупо улыбающимся человеком в мире.       Я в свою очередь просто хочу прожить с ним до конца жизни. Я не люблю его до такой бешеной ярости, до какой любит меня он, я навряд ли смог бы в лоб зло спросить у него, переспал он уже с ней или еще нет, напридумывав себе какой-то чуши за те полдня, что не говорили, однако даже так я хочу быть с ним, мотать себе нервы и рвать на голове волосы, когда в очередной раз любимый пытается уличить меня в приснившемся ему предательстве. Похоже на мазохизм? Может и так, однако любовь не без страданий.

~ * ~

      На работе ко мне часто и много придираются: то это не так, то это не то. Сначала бешусь и много курю, потом понимаю, что я и еще парочка людей в фирме являемся ее атлантами: на нас держится всё и мы единственные, кто выполняет свою работу качественно и без каких-либо огрехов. Меня же поправляют специально для того, чтобы научить, а не чтобы унизить. Понимаю это и как-то сразу успокаиваюсь и больше не скидываю на Руслана свое раздражение.       Медленно, но я вливаюсь в молодую часть коллектива, поскольку более старшее поколение, считая нас едва обученными оболтусами, даже не смотрит в нашу сторону. Знакомлюсь с Ильей и Андреем. Оба мне по душе, поэтому мы быстро становимся друзьями — они частенько заглядывают ко мне, балуя Юльку, которую принимают за мою дочь, то сладким, то мягкими игрушками, которые она просто обожает. Выпивая, говорим обо всем на свете, и хотя в какой-то момент они начинают понимать, что тему своего прошлого я тщательно избегаю — в душу не лезут и не обижаются. Много рассказывают о себе, своих семьях, друзьях. У обоих есть и девушки. Под лето знакомлюсь и с ними, когда завожу одному из друзей документы по работе, а там целая орава ужинающего народа.       Руслан с ними знакомится заочно: я рассказываю ему о них, сразу предупреждая, что не имею ни на кого виды, — а вот сам им про него говорить опасаюсь. Не знаю, как они могут отреагировать на новость, что новый знакомый ждет парня с Урала, с которым собирается жить.       Эту проблему неожиданно решает Юлька.       Благодаря Виктории перестав бояться говорить, она часто при них хнычет о Руслане и спрашивает меня, когда же он уже приедет. Друзья не пытаются вызнать, кто этот Руслан такой, но на меня посматривают от раза к разу со все большим вопросом в глазах, а в какой-то момент и вовсе, подловив меня довольного, на разговоре с ним — начинают все осознавать. Но на тему эту со мной не говорят.       Летом я просто изнываю от жары и нетерпения, зная, что вот-вот Руслан защитит свой диплом и приедет. Это до того меняет мое поведение, что все замечают, что со мной что-то не так. Юлька тоже вся начинает изводиться, однако если ее я еще могу усмирить, то себя — нет, нет и еще раз нет. Какие бы внушения себе ни делал и сколько бы ни уговаривал не придумывать себе фигни.       Руслан держит в строжайшей тайне дату своего прибытия. Он молчит о ней в июне — я терплю; в июле начинаю психовать, а в августе, уже не сдерживаясь, закатываю ему скандалы. Чувство, что он кинул меня, становится все сильнее, и из-за этого моя выдержка и самообладание летят к чертям собачьим. Он отвечает мне тем же, и в итоге в середине августа мы ссоримся так серьезно, что я уверен, что все кончено.       Мне плохо. Я зверею при малейшем поводе: падает ли на пол ложка или начинает громко смеяться Юлька. Сжимаю голову в руках и хочу сдохнуть. Понимание, что мы не выдержали отношений на расстоянии, поглощает меня подобно черной дыре. Я все чаще выхожу покурить, все чаще давлю в себе желание сменить симку, все чаще напоминаю себе, что прямо здесь и сейчас уехать к нему нельзя. Руки тянутся побить что-нибудь или кого-нибудь, и пренебрежительное отношение старших коллег на работе только подливает масла в огонь.       Илюха с Андрюхой сначала пытаюсь отвлечь меня посещением клуба, оставляя с Юлькой своих девушек, однако громкая музыка и женщины, которые после Руслана перестали казаться мне привлекательными, только раздражают сильнее, чем успокаивают. Они бросают эту затею, мы возвращаемся, и впятером сидим на кухне, смотрим разные ролики на ютубе и посмеиваемся. Я грущу, они видят это, и их это на удивление цепляет — в следующий раз меня ведут сначала в кафешку с веселой музыкальной программой, потом в бильярд, боулинг и кино, а позже и в бассейн, где пытаются утопить.       Илья встречается с Наташей, а Андрюха - с Верой. Девчонки дружны, парни между собой — тоже, и даже очень, поскольку общаются еще со школы. Как к ним прибился я, все никак понять не могу, однако с ними мне уютно как в многолюдной толпе, так и на тихой кухне. С девчонками я даже не боюсь оставлять Юльку, тем более что мелкой они тоже очень нравятся.       На этих выходных компанией сидим у меня: мы с Андрюхой и Илюхой играем в сто одно и дурака с подкидыванием, а девчонки что-то готовят на кухне. Нам уютно, тепло, за окном давно уже вечер, как вдруг в дверь — звонок. Я сразу понимаю, что это наша деятельная соседка, которая еще в начале лета собрала со всех жильцов подъезда подписи на капитальный ремонт подъезда. Наверняка опять поболтать пришла — водится подобное за этой бабушкой. В прошлый раз мне пришлось поить ее чаем и выслушивать бесконечную болтовню, когда работа на компе горела уже не алым, нет, — синим! — пламенем, поэтому, надеясь в этот раз избежать столь незавидной участи, шлю открывать дверь Илюху. Про себя молюсь, чтобы этот рыжий мужичок ей понравился. Тот, только что проиграв мне, матюгается, откидывает карты и, кинув на нас с ржущим Андрюхой злой взгляд, идет открывать.       Я тасую колоду, Андрюха ковыряет столешницу ногтем, как вдруг Илья орет из коридора:       — Дмитрич, тут к тебе!       Кто бы сомневался, ведь никому, кроме Наты, этот мухомор понравиться не мог, тухло думаю я, понимая, что хрен отвяжусь от приставучей старушки, которая почему-то положила взгляд именно на меня.       Поднимаюсь на ноги и иду к Илье. Андрюха, который догадывается о предстоящем шоу, плетётся за мной, ехидно скалясь. Ожидая увидеть маленькую скрюченную фигурку, я абсолютно шалею, когда вижу загорелого Руслана со знакомыми витиеватыми татуировками по рукам и ногам, с отросшими пшеничными волосами, с бесконечным счастьем в глазах.       Я замираю на месте столбом, а он, неловко улыбаясь мне, забирает челку пальцами назад и быстро переступает с ноги на ногу. Андрюха толкает меня локтем в бок, спрашивая, кто это такой, Илья тоже толкает куда-то в бочину. Из кухни высовываются девчонки. Ната с Верой недоуменно переглядываются, а Юлька радостно кричит, распихивая их:       — Руслан приехал! — и бросается его обнимать.       Я прихожу в себя и снимаюсь с места следом за ней, а там, уже не стесняясь, обнимаю их, заключая в плотный кокон.       — Боже, — шепчу ошеломленно, уткнувшись носом Руслану в щеку. — Ты здесь.       — Прости, — тихо-тихо отвечает он, — я дурак. Такую глупость в прошлый раз сморозил, мне так жаль, я не хочу расставаться с тобой.       — Будто я хочу, — улыбаюсь я и чуть касаюсь губами его щеки.       Он краснеет.       Юлька отпихивает меня от Руслана и начинает, тараторя, что-то рассказывать ему.       Я держу его за руку и смеюсь. Тут мне сигнализируют бровями и едва ли не ушами Илюха с Натой — их парочка, к слову, получила бы гран при, снимись в какой-нибудь голливудской комедии, — желая знать, что происходит, от них не отстают и Андрей с Верой, и я, прося Юльку на минутку примолкнуть, говорю:       — Это Руслан, — поднимаю наши скрепленные в замок руки и добавляю тихо, — мой…       Повисает пауза: я не решаюсь сказать при Юльке, что он мой парень, мой любимый, мой псих.       — Мой, короче, — твердо заканчиваю я, сильнее сжимая его ладонь.       Руслан смотрит на меня блестящими глазами и тянется поцеловать. Я резко отворачиваю мелкую от нас, толкаю ее в Веру и сам целую его.       Друзья удивленно присвистывают, а я чувствую лишь переполнившее меня до краев счастье и восьмеркой бьющееся в груди сердце.

~ * ~

      Весь вечер мы поглощены лишь друг другом, почти не замечая ничего вокруг. Я рассматриваю его красивые черты лица, постоянно тянусь потрогать до боли знакомый перстень на худом пальце, погладить по рукам или взять его ладонь в свою. Руслан же в свою очередь прижимается ко мне плечом вплотную и так и норовит оставить свою руку на моем колене. Я не против, хотя и чувствую, что еще немного, и мой стояк станет общественным достоянием. А друзья…       Друзья недоумевают, что мы срослись, едва увидевшись, и даже немного возмущены, однако сами разбираются с мелкой, укладывая ее спать, прибирают за собой и уходят, обещая, что завтра навестят и вот тут же мы им все расскажем! Руслан, посмеиваясь, соглашается. Дверь закрывается, замок щелкает, и он превращается в самого ненасытного парня на свете: накидывается на меня, и мы вваливаемся в спальню, чуть не снося на своей пути цветы и всякие Юлькины игрушки с комода, падаем на кровать, и я становлюсь таким же.       Сдирая с него рубашку, понимаю, до чего же он сексуален, и от этого завожусь еще сильнее. Он шепчет мне на ухо что-то подобное уже про меня, а затем начинает выцеловывать мою шею, верно вознамерившись в этот раз сделать все сам. Я останавливаю его на своей груди и, рывком поменявшись с ним местами, говорю в губы:       — Я так рад, что ты здесь... Я безумно счастлив... Я люблю тебя.       Его затуманенные глаза светлеют, в них появляется странный блеск, и, притягивая меня к себе, он выдыхает:       — А то как же.       Я возмущенно мычу в поцелуй, а он смеется, откидывая голову на подушки, говорит затем:       — Конечно, я тоже тебя люблю, просто решил помучить чуть-чуть.       — Мстишь за долгое молчание с моей стороны?       Я крупно вздрагиваю, когда слышу:       — А ты думал, я забыл, как ты сначала вытирал об меня ноги, пока я носился за тобой как угорелый со своими чувствами? — взгляд Руслана леденеет; я замираю. — Как ты почти ушел потом? Как все же ушел, дав ощутить вкус своей любви? Я помню, — он прикрывает глаза и добавляет, — помню, как обмирало все внутри, когда я ехал с тобой в той злополучной скорой. У тебя сердце останавливалось два раза, и все эти два раза фельдшера едва тебя откачивали. Я помню и твой презрительный взгляд, когда ты очнулся после сложнейшей операции. Тогда я был готов простить тебе всё. Клянусь, что всё. Я ни за кого так не переживал, как за тебя, но ты... ты смотрел на меня так, как на дерьмо, которое вдруг призналось тебе в любви, которое ты затем растоптал и которое позже вновь поднялось. Я помню и твой равнодушный взгляд, когда я появлялся на твоих глазах с Иркой. Мне было так херово после встречи с тобой в больнице. Я хотел ощутить себя хоть кому-то нужным, поэтому, когда она приехала ко мне с вещами, я пустил ее безоговорочно, даже несмотря на то, что тогда рядом была твоя младшая сестра...       Возбуждение сходит на нет. Глаза Руслана метают молнии, прожигая меня насквозь обидой, презрением, ненавистью. Я сглотываю ком в горле и медленно сажусь около него. Кулаки непроизвольно сжимаются и разжимаются, когда понимаю, что ошибочно принял злое желание всё выяснить за похоть.       — Я не буду извиняться.       — Ну да, конечно, зачем извиняться перед шлюхой, которую трахнул и выбросил?       Он переворачивается на другой бок, пряча лицо, однако я успеваю разглядеть на нем боль.       — Будь ты шлюхой, то ты не то что не получил бы перстень в день моего отъезда, но даже больше никогда не услышал бы моего голоса по телефону. Ты прекрасно это знаешь, и сейчас в тебе говорит обида.       — Обида?! — шепотом кричит он. — Да, блять, это обида! Я не понимаю, почему ты постоянно от меня отказывался, и почему теперь ничего не объясняешь! Весь этот год я жил лишь нашей встречей и дождаться не мог, когда ты мне все расскажешь! Я, правда, не понимаю, а ты, как не спешил, так и не спешишь что-либо прояснять! Ты реально думаешь, что я буду спать с тобой, не расставив все точки над «i»? За настоящую блядь меня держишь?! Типа шалава с членом или что?!       — Нет... Я тебе на имени родной матери могу поклясться, что это не так, — я осторожно кладу руку на его плечо и сжимаю пальцы. — Ты не блядь и не шалава, ты — особенный для меня человек, которого на свой страх и риск я позвал с собой в новую жизнь. Я тоже ничего не забыл... Я помню, как отталкивал тебя, и ты можешь не верить, но мне тоже было больно, ведь я пытался обмануть себя, убеждая, что ты для меня никто, а сам за тобой — как в омут с головой. Я поступал глупо. Я знаю. Однако на то есть свои причины... Много своих причин. Я расскажу тебе о каждой, но только позже, поскольку сейчас я еще не готов.       Я ложусь позади него, утыкаясь головой в его лопатки.       От Руслана неожиданно пахнет потом и дезодорантом. Практически привычный мне аромат мужского одеколона, который я предвкушал вновь ощутить, не чувствуется.       — «Позже» — это когда? — ворчливо интересуется он. — Когда тебе снова приспичит сбежать от меня или когда ты найдешь себе девушку? А может, когда рак на горе свистнет?       — Какой же ты упрямый, — тяжело вздыхаю я. — Я обязательно тебе расскажу. Не завтра, да, и не послезавтра, однако и уходить от тебя и заводить себе девушку я не собираюсь. Я тебя люблю, и ты бы знал, как я хотел разгромить вокруг себя все, когда ты сказал, что нам больше не нужно созваниваться. Я был уверен, что это конец, что это всё для нас, и я так испугался... Пиздец просто. Я сначала ничего не понял, не поверил, а потом... Мне было так хуево без твоего вечного задора в телефонной трубке, без твоих звонков поздней ночью, без скандалов на почве ревности. Я почти с ума сходил, носясь с сотовым из одного угла в другой как пациент психиатрической больницы. Думал, что если ты мне изменил, то я приеду и закопаю тебя с твоей девицей. Предвкушал непонимание и ужас в ее глазах от осознания того, что ты со мной спал...       — Ты разыгрываешь меня, что ли? Такие мысли в твоей голове? — удивленно поворачивается ко мне Руслан, однако натыкается на совсем не смех в моих глазах.       — Да, такие. Я тоже люблю — я тоже ревную до красных мушек перед глазами.       — Этого не может быть...       — Может, — всматриваясь в его глаза, шепчу я. — Я так думал на протяжении довольно долгого времени. Эти мысли буквально сжирали меня и эти же мысли разлетелись на фантики, когда я сегодня увидел тебя на пороге своего дома. От облегчения я едва не разрыдался.       Руслан смотрит на меня как в первый раз, и его губы дрожат, словно он хочет заплакать. Может, время и не то, но я все же тянусь к нему и, устраивая ладонь на его затылке, целую. Он в замешательстве, но впускает. Я не спешу, я ласков. Я чувствую себя дрессировщиком, которому жизненно важно приручить одного разуверившегося в любви зверька, поэтому действую аккуратно и мягко, хотя больше всего сейчас хочется не этого.       Руслан в какой-то момент ощущает это: первым разорвав поцелуй, он запечатляет в своих глазах мое лицо и с продолжительным вздохом прикрывает веки, давая мне полный доступ. Однако, наученный нашим прошлым опытом, я притормаживаю и осторожно интересуюсь:       — Ты меня простил?       — Да, и чтоб ты знал, это первый и последний раз.       Я мягко касаюсь пальцами его щек и по тому, как Руслан ластится в ответ, понимаю, что и в самом деле прощен. С моих губ срывается вздох успокоения, и я целую его снова.       Мы ужасно соскучились друг по другу, поэтому нежность быстро перерастает в страсть: я с иссушающим натиском исследую его рот, а он в это время активно стаскивает с меня футболку и домашние штаны. Щелкает и своей ширинкой, когда я перехватываю его руку, убираю ее и ныряю в его штаны своей ладонью. В нее тут же ложится горячий твердый член. Сжимая на нем руку, я непроизвольно тяжело выдыхаю, поскольку возбудился еще сильнее от этой манипуляции, хотя ко мне она никак и не относилась. Руслан замечает мое состояние, и в итоге мы садимся и дрочим друг другу, целуясь при этом так глубоко, что иногда приходится брать передышку, чтобы отдышаться.       После — он довольный падает на спину и ждет, пока я стаскиваю с него последний оплот его нетронутости: джинсы и боксеры — и хожу за презервативами и смазкой, которые купил и припас еще в начале лета. Юлька уже спит, поэтому не стесняюсь выйти в другую комнату голышом. Когда возвращаюсь, Руслан уже не лежит — сидит на краю кровати. Взгляд, словно решился на что-то. Не понимаю, не хочу пока. Я подхожу к нему, опускаюсь на колени подле, целую, а затем он неожиданно толкает меня в грудь, и я шиплю, пока он с протяжным блаженным стоном опускается на меня, таким образом оседлывая.       Мы оказываемся на полу, хотя кровать, вот она!       — Какого хера? — придерживая его за бедра, интересуюсь почти культурно я.       — А ты реально думал, что я буду ждать? — невыносимо сексуально шепчет он, смотря на меня сверху вниз. — Ждать, пока растянешь, пока през оденешь? Долго слишком…       — Ты что, еще злишься на меня?       — Чуть-чуть.       Я тягостно вздыхаю, но почти тут же стону:       — Блять… Я ж тебя порву.       — Я успел позаботиться об этом.       — Где? Когда успел?       Он таинственно молчит, тем, видать, решив побесить меня посильнее, а затем медленно приподнимается и рывком опускается на меня полностью. По комнате прокатывается слаженный стон наслаждения, и я, пока он не успел выпустить своего внутреннего зверя, подальше отпихиваю от нас пачку презервативов и синюю баночку смазки.       — Сам напросился, — говорю затем и делаю фрикцию сам.       Прикрывая глаза, он ставит руки по обе стороны от своих бедер, и я на пару секунд засматриваюсь на его позу, понимая, что ни одна порноактриса не сможет его никогда переплюнуть. От такого открытия в паху разгорается пожар — я начинаю раскачиваться, держа свои руки на его бедрах и помогая тем более глубокому проникновению. Руслан с удовольствием принимает мои правила, ловя каждый поцелуй на своей груди и недовольно мыча, когда больно прикусываю в очередной раз его стоящий коричневый сосок. Рукой надрачиваю ему в такт, и когда чувствую, что пик близится, — выхожу из него и, подхватывая за талию, перекидываю на постель. Руслан не успевает удивиться, как я уже снова заполняю его. Он матюгается, и я со смешком целую его, начиная наконец настоящий секс. Мои движения становятся резкими, теперь не остается места былой медлительности.       Я начинаю трахать его, и ему это нравится: прогибаясь мне навстречу на каждом толчке, он пытается насадиться на меня поглубже самостоятельно. При этом стонет от удовольствия так, что у меня мурашки по спине бегают, а в голове крутится мысль, где он этому научился. Ревность тонет в наслаждении, когда он затягивает меня в глубокий откровенный поцелуй, а затем скрещивает за моей спиной ноги и выдыхает мне в плечо.       В какой-то момент в голове взрываются фейерверки, я протяжно выдыхаю, теряя себя в оргазме вместе с кончившим со мной Русланом, а когда прихожу в себя — так и ощущаю его ноги за своей спиной. Между нами жарко и скользко от его спермы, да и не только между: мы сами мокрые от пота. При этом спину жжет, словно на нее бросилось сразу пять обезумевших кошек, потому я ухаю, когда ложусь на нее.       Руслан тут же обессиленно приваливается ко мне, устраивая голову на моей груди, и на какое-то время мы успокаиваемся, пытаясь отдышаться. В голове пусто, а пах как ядро вулкана: и обжигающе горячо, и бурлит все.       Позже, все еще мало что соображая, я целую его, он отвечает мне, снова обвивая меня ногами, шепчет, что любит, и нас снова затягивает, но уже сильнее: я трахаю его почти до боли, видя перед собой лишь его розовое лицо и изредка капли пота, летящие во все стороны.       …Пиздец, Юлька уже не в жмурках, в жмурках уже я.