Юлька не в жмурках

      Утром просыпаюсь в объятиях Руслана и долго не могу поверить, что мы почти всю ночь кувыркались и я брал его в разных позах, а он мне ни разу и слова против не сказал. При воспоминании сразу возникает ощущение, что просто так мне это с рук не сойдет, и предчувствие сбывается: только хочу выползти из постели, как поперек талии меня перехватывает загорелая, в хаотичном переплетении татуировок рука, и Руслан вкрадчиво интересуется:       — Куда собрался?       — Покурить решил сходить.       — А-а… — он зевает и отпускает меня.       Я надеваю домашние трени, как вдруг:       — У меня, между прочим, все болит, и я даже встать пока не могу.       — Прости, — я быстро чмокаю его в губы, но прощения не следует, Руслан заявляет:       — Хочу компенсацию.       — Весь день как принцессу на руках тебя протаскать? — с сарказмом интересуюсь я.       Ишь ты, компенсацию ему, сударю такому, подавай.       — Нет, ты просто мог бы сделать мне приятно, — он смотрит хитро, и я тут же догадываюсь, на что он намекает.       В первую секунду хочу резко отказать, но вспоминаю, что и вправду долго не отпускал его от себя.       — Намек очень прозрачный и даже ни капли не толстоват, — смеюсь я.       — Ну-у… — тянет он, — вполне в моем стиле, — и широко улыбается.       Я улыбаюсь в ответ, откидываю одеяло в сторону и склоняюсь над его стоящим колом членом. И как только умудрился возбудиться? Мы же всю ночь трахались.       Беря его в руку и начиная надрачивать, спрашиваю:       — Вот какого? Ты со мной вообще всю ночь провел, или я один половину Камасутры перепробовал?       — Ты просто уже старый, — со стоном выдыхает он, и я охреневаю:       — Чего? Разница в возрасте всего два года!       Через толщу возбуждения и удовольствия Руслан все же смотрит на меня с намеком на мою тугодумность:       — Просто я столько раз представлял это, но не получал своего, что… ах… теперь прошусь на ласку, даже когда сил уже не осталось.       Я немного удивленно хмыкаю и решаю сделать ему еще приятнее — беру его в рот.       Руслан матерится и, хватая меня за волосы, пытается оттащить от себя:       — Блять, ты с ума сошел? Что ты делаешь?       Я слабо бью его по руке и продолжаю. Он недовольно отстает от меня и, прикрывая веки, продолжает получать удовольствие. Я облизываю его, посасываю и прикусываю, и при этом совсем не ощущаю отвращения, только бесконечное желание доставить ему как можно больше наслаждения. Мой собственный член наполовину встает, но я игнорирую его.       Когда близится пик, Руслан дергает меня за волосы, и я отстраняюсь, помогая ему своей ладонью. Сам облизываю влажные губы и пытаюсь размять затекшую челюсть. Никогда бы не подумал, что делать минет так больно и приятно одновременно.       Руслан с протяжным стоном кончает и тут же засыпает, откидывая пшеничную голову на подушку. Светлые ресницы забавно дрожат в солнечном свете, и, смотря на них, я невольно улыбаюсь.       Все-таки я безумно рад, что он приехал и теперь будет со мной. Удастся ли нам спокойно ужиться вместе и не ссориться каждый день — покажет время, а пока я накрываю его одеялом до шеи, чтобы Юлька не заметила следов нашей страсти и не начались расспросы, несмотря на то, что почти уверен, что она знает о нас, иду мою руки и выхожу на лестничную площадку покурить.

~ * ~

      Через неделю с хвостиком я понимаю, что Руслан уже более или менее освоился в новом городе и посылаю его забрать Юльку от психолога. На работе задерживаюсь допоздна: именно в этот день сваливается с гриппом Илья, поэтому работать приходится за двоих, и по этой же причине у меня плохое настроение по возвращению. Я устал как собака и хочу только жрать, сходить в душ и спать, однако не тут-то было. Понимаю это сразу, как вижу в прихожей женские сапоги на высоком каблуке. Я сразу смекаю, кто это к нам пожаловал, и потому готов идти вешаться, ведь двойной истерики не выдержу.       Юлька выходит меня встретить и, пока обнимает, говорит:       — А там Виктория Александровна и Руся.       — Ругаются? — погладив мелкую по голове, а затем аккуратно отстранив ее, начинаю разуваться.       — В Центре ругались, а когда мы приехали, уже нет.       — Понятно.       Прохожу в спальню, стойко игнорируя зал, со стороны которого не раздается ни звука, и задаю Юльке еще один вопрос:       — Кушала?       Она вертит головой из стороны в сторону.       — Тогда сейчас я разогрею тебе блинчики из магазина, ты покушаешь, помоешь за собой посуду и немного посмотришь мультики у себя.       — Блинчики с творогом? — загораются глаза мелкой.       — Да, твои любимые. Чтобы не ждать, если хочешь, иди сама разогрей.       Она радостно пищит и кидается обнимать меня. Я пережидаю пару секунд и, когда она отпускает меня, продолжаю переодеваться.       — Спасибо!       Топот детских ног по коридору, и я, вдруг вспомнивший о своем, кричу вдогонку:       — Только сигареты мои не трожь!       — Хорошо, пап!       Я хмыкаю на это «пап» (какой из меня отец вообще?) и, развешав рубашку со штанами на вешалке и убрав ее в шкаф, иду в зал.       Никогда не любил разборки, поэтому когда застаю явно враждебно настроенных друг против друга Руслана и Викторию, то хочу лишь одного: развернуться на сто восемьдесят градусов и пойти к Юльке блинов поесть.       Виктория занимает оборонительную позицию: середину нашего старенького дивана — и, грозно сложив руки на груди, представляет из себя почти шипящую кошку. Руслан же, с красным от едва сдерживаемых чувств лицом, стоит напротив нее и тоже держит руки скрещенными. Ощущение такое, что тронь невидимую стену, выстроенную вокруг них, и воздух зазвенит, загудит и заплачет.       — Всем привет. Что за бал, да без меня? — я смотрю на них поочередно, и тут, будто только этого и ждали, они обрушивают на меня шквал жалоб и вопросов.       Приходится рявкнуть, чтобы замолкли. Они закрывают рты, и я спокойно спрашиваю:       — По очереди. Начнем с тебя, Вика. Что случилось?       — Что?! — она аж подскакивает ко мне с выпученными глазами. — Этот ненормальный пытался забрать у меня твою сестру!       — Я же передал с ним записку, так в чем проблема? — прохладно интересуюсь у нее я, специально понизив градус в голосе, чтобы Руслан перестал смотреть на нас со все возрастающей ревностью.       Парень немного успокаивается, и я делаю про себя облегченное «фу-ух».       — Записка должна быть написана при мне, — переходит на строгий тон психолог мелкой, — а то кто знает, кто и когда ему ее написал. Я ведь не могу отдать ребенка в руки незнакомца, верно?       — Да, черт, — я устало потираю лоб. — Что-то не подумал, прости.       — В таких случаях по-хорошему звонить бы.       — Не успел. Но с другой стороны, Лиля, — это новое имя Юльки, — ведь его знает. Ты могла спросить у нее, кто он, и она ответила бы, что это мой друг.       — Нет, Валентин, — качает головой она. — Сейчас так не делается. Передача несовершеннолетнего производится только родственникам с рук на руки либо человеку, на которого ты пишешь записку, похожую на доверенность. Слова Лилии здесь не имеют никакого значения, тем более что она еще маленькая.       Я чуть не отвечаю, что Юлька хоть и маленькая, но уже разумнее многих взрослых, однако вовремя прикусываю язык. Помню, что Виктория как детский психолог считает, что знает о детях все, и не хочу начинать бессмысленный спор.       — Я все понял. На этом, надеюсь, инцидент исчерпан?       — Да, но…       На кухне дзынькает микроволновка, и я, на секунду отвернувшись в ту сторону, неожиданно провоцирую новую волну возмущений:       — Однако как понять его проживание с тобой, Валь? — говорит мне Виктория и так зло смотрит на доселе молчавшего Руслана, что мне становится не по себе; впрочем, не по себе мне становится и от этого «Валь». — Лилия сказала, он навсегда к вам…       — Навсегда, представь себе, — не выдерживает парень и цедит сквозь зубы. — А вот ты явно здесь больше не появишься.       — Что?! Язык попридержи, придурок.       Она делает к нему шаг, шаг к верной драке, я замечаю это и перехватываю ее, заставляя снова отступить ко мне. Отпустив, холодно говорю:       — Какое тебе до этого дело?       Виктория застывает с возмущенно открытым ртом, а затем, отчаянно краснея, лепечет:       — Присутствие чужого человека в доме может повлиять на наши с Лилей успехи. Я не хочу, чтобы она снова замкнулась или…       — Лиля здесь не при чем, — твердо перебиваю ее я, — и ты, и я это прекрасно понимаем, так что давай не будем ею прикрываться. Давай сразу начистоту. Чего ты хочешь? Говори прямо, и я также прямо, без лжи, отвечу тебе.       Она смотрит на меня из-под ресниц и бормочет:       — Ты знаешь, чего я хочу… Но… Есть же этот, да? — тонкий ухоженный палец тыкает в Руслана. — Он же навязался тебе, не так ли?       Когда хочу сказать, что это не так, она скептически громко хмыкает:       — Ну да! Ври больше! Видно же, что вы как небо и земля и что если бы не его желание быть здесь, то вы бы оба тут не стояли!       Мы с Русланом удивленно переглядываемся, а девушка, явно заведясь, продолжает:       — Другими словами, все зиждется только на его инициативе, ты же его не любишь. Валь, ты из той категории людей, которая может привязаться к любому другому человеку. Привязаться, но не полюбить, поскольку все твои чувства уходят на семью. В твоем случае — на Лилию. Когда ему надоест безрезультатно добиваться от тебя ответа — он без колебания уйдет! Да еще и с таким скандалом уйдет, что ты вообще проклянешь тот день, когда встретил его! Понимаешь? — Вика подходит ко мне и кладет свои легкие ладошки на мои плечи; замечаю, как перекашивает Руслана, как он снова начинает краснеть от злости. — Со мной тебе будет проще: я в отличие от него дождусь того момента, когда ты в меня влюбишься, а не сбегу куда глаза глядят; во-вторых, ты сможешь на мне жениться, на нем же — никогда; в-третьих, и это самое главное, Лилии нужна полноценная семья, состоящая из отца и матери. Семья не считается семьей, если в ней два отца или две матери, согласен?       Перед внутренним взором мелькает желтое опухшее лицо матери, валяющейся на полу в одном замызганном халате, и потресканное вонючее лицо отца, который, шатаясь, махает руками и бормочет, чтобы я убирался из их дома и никогда больше в нем не появлялся. Вспоминаю также и маленькую светленькую девочку с яркими глазами, забившуюся в уголок за диваном и смотрящую оттуда на меня испуганно и умоляюще одновременно. Это была наша с Юлькой первая встреча, это была моя семья. Мои отец и мать.       — Ты… — из пересохшего горла с трудом вырывается неровный сиплый голос, в котором я едва признаю свой, — ты знаешь, какая у нас была семья? Лиля рассказывала?       — Нет, — с огоньком в глазах, думая, что я уже в ее руках, отвечает девушка. — Но я догадываюсь: неблагополучная, да? Мама с отцом сильно пили, наверное, тащили вещи из дома, кричали на Лилю.       Я выдыхаю через нос, разгоняя картинки в голове, и, наклоняясь к самому лицу Вики, говорю:       — Ты прошлась лишь по поверхности. Как и сама ты, ты прошлась лишь поверху, даже не тронув то, что в глубине. Хочешь знать ответ? — мой голос начинает свистеть: я быстро внутренне разгораюсь. — Они не просто пили. Еще при мне они потеряли последние человеческие качества: распускали руки, орали как сумасшедшие, выгоняли на улицу в холод, запирали в туалете на пару суток. Но таким уже никого не удивишь, верно?       Вика пытается отшатнуться, наконец заметив, что мое терпение перелилось через край, но я хватаю ее за запястья и продолжаю:       — Я сбежал. Вырвался в лучшую жизнь, покалеченный душевно до конца дней своих. Я не хотел туда возвращаться. Да что там! В восемнадцать я поклялся себе, что больше никогда не вернусь! Но потом это чертово письмо от соседки, дошедшее до меня с опозданием в несколько лет, и что? Что ты думаешь? Эти твари завели себе новую игрушку для битья — мою сестру! То, что было со мной, — цветочки по сравнению с тем, что происходило с ней! Ее два раза находили на улице, замершую едва ли не до смерти! Она постоянно голодала! Не знала, что такое парк развлечений и что существует такое место, как вещевой рынок! Им было плевать на нее так же, как и на меня, однако с ней они поступили куда хуже! Когда я приехал к ней в прошлом году, знаешь, что выяснилось? А то, что они продали ее на органы в обмен на наркотики! Представляешь?! На органы! И после этого ты говоришь, что семья из отца и отца — это плохо! Плохо там, где нас не любят!       Я расхожусь до того, что причиняю Вике боль, — она вскрикивает. Меня оттаскивает от нее белый, как полотно, Руслан, но остановиться я уже просто не могу.       — Было бы не просто плохо, а ужасно, если бы мы с тобой сошлись! Ты бы носилась за мной, как угорелая, и, конечно, любила бы! Но только меня! Я, думаешь, дурак и тоже мозгами пораскинуть не могу?! Тебе нужен я, а не я в комплекте с моей сестрой! Ты относишься к ней хорошо, только чтобы выглядеть в моих глазах соответственно!       Лицо Вики принимает растерянный вид. Бедняжка, думала, она тут самая умная! Руслан же смотрит на меня во все глаза, словно видит в первый раз.       — И ты ничего не знаешь обо мне и Руслане, однако, увидев его лишь раз, а меня толком и не узнав, ты уже делаешь какие-то свои нелепые выводы! Говоришь, какой я, какой он! Откуда тебе нас знать? Откуда тебе знать, люблю я его или нет? По каким причинам мы сошлись или почему решили, что нам, двум мужчинам, будет вместе лучше, чем с кем-либо еще?       Я выдыхаю и перевожу дыхание. Теперь оба смотрят на меня с ошеломлением и страхом. Видать, реально думали, что я твердолобый чурбан, мимо которого все проходит, его не задевая. От такого отношения хочется разразиться еще одной гневной тирадой.       — Я люблю Руслана, Вика, — успокоившись, более или менее спокойно говорю наконец я. — Я не просто, как ты сказала, привязан к нему, я реально люблю его и с уверенностью могу сказать тебе, что у нас семья и что она для меня превыше всего. Да, это не привычные всем отец и мать, однако что по сути из себя представляет семья? Это не дом, это в первую очередь люди. И какая на хрен разница, какого они пола, если они тебя любят и всегда готовы поддержать?       Вика шокирована моими умозаключениями. В тесные рамки ее мира мои слова никак не влезают, потому, видимо, она еще пытается сопротивляться:       — Но ты же не этот… — неуверенно пытается возразить мне девушка.       — Не гомик? — подсказываю ей, и она кивает. — Да, не гомик. Это никак вообще не зовется. Я просто с Русланом. При этом не заглядываюсь уже на женщин, но и не присматриваюсь к парням.       Она растерянно кивает. Повисает молчание. Затем Вика говорит:       — Я всё поняла, — и идет на выход.       Руслан пару секунд смотрит на меня очень потрясенно. Даже не знаю, чему он больше удивлен: тому, что я признался ему в любви при свидетельнице-сопернице, или тому, что я назвал его своей семьей, которая для меня превыше всего? Однако когда он приходит в себя — по его полным губам расплывается счастливая глупая улыбка. Как солнце, он с удовольствием одаривает меня ей, а затем несется в коридор и что-то начинает втолковывать расстроенной Вике. Мне же после долгого трудового дня и столь бурного выплеска эмоций хочется лишь упасть на кровать лицом вниз и заснуть. Что я и делаю, лишь дойдя до спальни.

~ * ~

      После того, как все точки наконец над «i» были расставлены, девушка встречает меня в Центре Реабилитации спокойно, хотя и сквозит в ее словах неловкость в разговоре о Олеге. Она на удивление хороший человек — ей стыдно перед ним за наглое вторжение в нашу жизнь. Девочку она отдает мне с вежливой улыбкой и ледяными иглами в глазах — меня она все также ненавидит за выбор Олега в мою, а не ее пользу.       Уже в начале сентября мне надоедает сидеть в четырех стенах практически круглые сутки, потому быстро нахожу работу: устраиваюсь хореографом у одной из молодежных групп в местном Доме Культуры. Оклад маленький, но я и не надеялся на большее, выучиваясь на свою специальность.       Решив проблему занятости, обращаю внимание и на еще одну: проблему транспорта. Олег просто финансово не может позволить себе покупку машины, однако я, продав свою квартиру в центре, — еще как, поэтому уже к середине месяца наши взгляды радует припаркованный у подъезда серый Фольксваген 2007 года производства.       Мой день пролетает быстро, и уже в шесть я еду за младшей, забираю ее и везу домой. Мы быстро переодеваемся, готовим Олегу ужин (при этом Юля тоже не остается в стороне), а затем, ожидая его с работы, занимаемся своими делами: младшая рисует, раскрашивает или играет, до бесконечности расставляя на полках своего шкафа всевозможные игрушки, среди которых особенно любим подаренный мною белый заяц, а я разучиваю новые движения для танца, то придумывая свои, то бессовестно копируя их с танцоров разных видео в интернете. Иногда сестра Олега крутится в такие моменты рядом, забавно хмурит брови и пытается повторить за мной не самые простые связки. Я вежливо стараюсь не смеяться, но затем она начинает баловаться, и тут я не выдерживаю и хохочу в голос. Юля — со мной. Почему-то именно во мне она находит человека, который всегда поддержит и подскажет, и я всегда безмерно рад ей помочь: будь все иначе и не приглянись я ей, то и наши отношения с Олегом могли бы не сложиться.       Обычно он возвращается с работы загруженным: в его голове до бесконечности крутятся разные алгоритмы построения программ, отражаясь на его лице озабоченностью пополам с мыслительным процессом — однако уже на пороге он старается позабыть о них, и сразу целует меня в губы, а Юльку обнимает и тут же просит отойти и не мешать раздеваться. Однако мы все равно крутимся под ногами, он ворчит, младшая тараторит ему обо всем, что случилось с ней за день. Меня подтачивает то же самое желание, однако, как «примерная женушка», я выкладываю ему часть новостей во время ужина, почти сам ничего не кушая, а вторую — после секса. Именно в этот момент Олег отдохнул и готов меня слушать. Когда же я начинаю клевать носом, он прижимает меня к себе и засыпает. Утром обнаруживаем между нами Юльку, прилипшую ко мне второй кожей, понимающе улыбаемся друг другу и идем умываться-толкаться-перед-зеркалом. Затем будим младшую, завтракаем, собираемся и «по коням».       Время летит незаметно. Тихое семейное счастье кружит голову, и в какой-то момент я, влюбленный дурак, коим меня обзывают в моей группе девчонки, обнаруживаю, что на носу уже Новый Год. Как раз в этот период Олег завален на работе как никогда: то командировки, то проверки, то повышение. Он вертится, как хомяк в колесе, и часто засыпает раньше, чем я успеваю появиться из душа и развести его на взрослые вещи. Чтобы не чувствовать в такие моменты обиды, занимаю и себя делами: больше времени провожу с младшей и после работы отвожу ее не домой, как бывало обычно, а на каток или на городскую елку с горкой, больше времени уделяю своей работе, разучивая связки движений даже после того, как Олег заснул, или же составляя танец на листке. Такие простые вещи заставляют отвлечься и вспомнить, что я в отношениях не ради секса, как было у меня с девушками, а ради самих отношений, которые иногда, да, становятся прохладнее из-за нехватки времени одной из сторон.       Двадцатого, в субботу, вместе с младшей еду за елкой. Юля долго ходит среди ровных рядов связанных елок и не может выбрать, а когда все же делает это — я уже пальцев в перчатках не чувствую. В этот день Олег возвращается раньше — они с младшей наряжают новогоднюю красавицу, а я вожусь с гирляндой, которая, даже будучи новой, оказывается жутко запутанной. В какой-то момент психую и отбрасываю ее.       Меня нервирует суета на работе из-за скорого выступления моей группы, вдруг образовавшаяся из ниоткуда ангина, которая дерет мне горло каждый раз, как хочу что-то сказать, постоянная усталость Олега, из-за которой мы даже не можем побыть наедине.       Бесит! Как же бесит!       — Тише, — Олег сжимает мое плечо, — не горячись, сейчас распутаю.       Он берет гирлянду и с бесконечным терпением начинает ее распутывать. Я опускаюсь около него на диван и сжимаю голову руками. Юля убегает в свою комнату за сделанными ей снежинками, чтобы привесить их на нашу елку.       — Устал? — спрашивает Олег.       — Немного.       — Таблетки уже выпил?       — Да, но горло все не проходит.       Мне больно даже говорить, не говоря уже о приеме пищи.       — Я по дороге домой парочку лимончиков купил, иди чая с ними попей.       — Хорошо.       Поднимаюсь с намерением идти на кухню, однако Олег тут же хватает меня за запястье и тянет к себе, заставляя наклониться к лицу.       — Сегодня ночью хорошо пропаришься — быстро все пройдет, — шепчет он.       Я хмурюсь, пытаясь сообразить, работает ли в ночное время общественная баня, а затем, видя тонкую улыбку Олега, понимаю наконец, что он имеет в виду. Фыркаю:       — Тебе придется очень постараться, чтобы прямо всё-всё прошло.       Он смеется и, отправляя до пункта назначения, на прощание шлепает меня по заднице.