limus morbus

— И вся жизнь промелькнет перед глазами! И останемся лишь мы с тобой! На веки вечные… Енджэ громко падает на колени и склоняет голову на долгие семь секунд прежде, чем резко вскочить и начать раздавать поклоны. Его многочисленная публика — кучка посаженных в ряд мягких игрушек — пребывает в диком восторге и явно требует актера сыграть эту пьесу еще лишний миллион раз. Куда им спешить, если людей больше не существует? Скажете, он сумасшедший? Нет, просто усталый. Просто парень, уставший от постоянного чувства липкого страха, от чувства поражения и побежденного, рвущегося наружу желания показать себя. Не то чтобы за это время в нем внезапно появилась любовь к человечеству или вообще какая-то любовь, но все равно за род как-то обидно. «Чего-то слишком быстро мы вымерли», — однажды изрекает он философски, попивая чай, отставив мизинец, беседуя с отражением в зеркале. Разговоры с несуществующими людьми, предметами, чьи возможности ограничиваются способностью неподвижно стоять в одном положении всю жизнь, и прочими объектами, попадающимися в поле зрения — попытки не сойти с ума от одиночества раньше времени. И если вначале было дико стыдно и неловко, то через пару недель Енджэ уже освоился и разговаривал с мебелью на вполне обыденные темы (для разговоров о чем-то более светском у него всегда был унитаз). И если вдуматься, то все будет под контролем до тех пор, пока один из его восхитительных собеседников не решит ответить. Шел третий месяц после начала эпидемии. Улицы из парализованных и пропитанных едкими попытками выжить превратились в просто пустые и обездвиженные. Жизнь остановилась, и продолжаться дальше отказывалась, аргументируя свою позицию банальным сравнением людей с блохами. Тонкий намек, а? Енджэ же практически непрерывно размышлял о том, что от всего этого несчастного ущербного мира осталось, о своем характере и о таком внезапном и вроде бы даже долгожданном отсутствии семьи. В итоге, с легкой руки долгожданного одиночества, он стал степенно осознавать всю действительную восхитительность своего положения. Может быть, он чуть-чуть наивен и слегка попахивает жалостью, но прозрение сыграло слишком большую роль в становлении Енджэ на путь до отвращения оптимистичного кренделя. Все эти процессы постепенно скапливались в его сознании, собираясь в жидкую бензинную лужицу, которая решила служить ему источником энергии и питать Ю еще долгое время. — Прошу прощения, дорогие мои! — почти кричит Енджэ и, задыхаясь от восторга и недостатка воздуха, снимает с головы фиолетовую шляпу. Он снова ненадолго замирает в вежливом поклоне, а затем важно нахлобучивает головной убор обратно. — С минуты на минуту сюда должен нагрянуть северный караван. Мне будет очень неловко, если они застанут меня в таком виде, — он на мгновение вытягивает ногу, натягивая носок и демонстрируя узкие, сжимающие все что нужно и не очень, леопардовые лосины своей сестры (он влез в них магически). Увы, театральные подмостки под руководством Ю Енджэ вынуждены терпеть и не такие извращения. Парень бежит к шкафу и начинает процесс переодевания, громко разговаривая с кем-то видимым только ему одному. — Помнишь, я говорил о Химчане? Он просто поразительный. Настолько идеальных людей просто не существует. Только вот этот паразит ходит под ручку с этой Хери и сюсюкается, — парень морщит нос и издает звуки тоненьким голосом, очевидно пытаясь продемонстрировать своему собеседнику выражение лица того самого Химчана, — с ней, как с ребенком. Что она, речи нормальной не понимает? — Ю сосредоточенно натягивает джинсы, впопыхах запихивая обе ноги в одну штанину. Всякий раз, когда караван беженцев (особенно северный) проходит по этому району, Енджэ начинает походить на влюбленную старшеклассницу и волнуется сильнее, чем грешница в церкви. Паника и в разы выросшая скорость — лучшие друзья Енджэ-девочки. Это все влияние Химчана, его шикарного низкого голоса и умения из пустоты, пыли и паутины приготовить потрясающий ужин. Шум, раздавшийся слишком неожиданно, заставляет замереть не только парня, но и всех его невидимых собеседников. Напряжение тут же вырастает до самых верхов, покрывая липкой пленкой страха все, что случайным образом похоже на Енджэ. Источник звука находился снаружи и, по сути, парень был в безопасности. Но тишина, наступившая после, вдруг стала слишком громкой, словно еще больше замедляясь и сжимаясь в предвкушении следующего удара. Енджэ поступает очень глупо и опрометчиво, зачем-то громко спрашивая у первого этажа, кто же там такой пришел. Никто не отвечает. Ответ расслабляет Ю буквально настолько, что все мышцы, за секунду приобретшие силу и мощь неизвестного происхождения, все теряют и возвращаются в состояние мокрой тряпочки. Парень делает вдох и понимает, что это уже становится глупой паранойей, и нужно меньше времени проводить в замкнутом пространстве, разговаривая со стенами. Глубокий выдох и сердце пытается прийти в свое обычное полуживое состояние. Ю тянется за одеколоном, пшикает на себя пару раз и резко дергается, когда слышится оглушительный треск, сопровождаемый нечленораздельными звуками и стонами.

Они здесь.